– Тут штука такая – очень мы с Фатиком Гришку любили, он у нас в компании, конечно, главный был. Мы на это дело со страхом пошли, а уж Гришка тем более. Он согласился, потому что не хотел, чтобы Хрюня его стыдил и считал трусом. Поэтому он и пошел. 

– А как получилось это все? 

– Мы вечером во дворе все трое сидели, трепались. Гришка нам про экзамен рассказывал. Тут как раз Хрюня пришел, достает две бутылки из кармана – давайте, говорит, вспрыснем Гришкину победу. Нам и пить-то было противно – не привыкли еще, но побоялись Хрюне признаться – мы же вроде взрослые! Выпили по стакану, закусили конфетой «Ромашка», захмелели, конечно, Хрюня нас подначивает: слабаки вы, только врать да хвастаться здоровы, а на самом деле трусоватые вы кони. Ах, «кони» – давай проверим! Вот Хрюня и решил нас проверить на квартире Семынина. Жил в нашем доме такой человек, тихий, вежливый, всегда ходил в галстуке-чкиске" и темных очках. Мы его за это Трумэном называли и почему-то считали очень богатым. А потом уж оказалось, что совсем он не богатый, да и вообще несчастный человек. Только узнал уж я это все потом.., 

– И вы не пробовали отказываться? Баранов покачал головой. 

– Нет. Мы с Фатиком поэтому и приговор не обжаловали – свое, законное, получили. В тот момент нам отказаться было страшнее, чем влезть в пустую квартиру. Нам и наказание-то отвесили в основном за трусость… Да. Так вот мы с Хрюней пошли в квартиру, а Гришка остался в подъезде – «на стреме». 

Видимо, сильно разволновавшись от этих воспоминаний, Баранов встал, походил по комнате, закурил сигарету, потом, недоку-рив, сломал в пепельнице. 

– Сколько лет прошло, а вот помню все до миллиметра. Мы когда оттуда вышли, Фатика вырвало. Как я теперь понимаю, не столько от водки, сколько от испуга. Мы уже были совсем трезвые, и Гришка сказал Хрюне: «Доказал я, что не испугаюсь? И все. И больше с тобой дела не имею». А Хрюня засмеялся: «Брось, Гриша, пар пускать, мы с тобой теперь друзья на всю жизнь, повязала нас теперь бабка Трумэна». 

– А что стало с Фатиком? 

– Жив, здоров он, в рыболовном флоте на Камчатке работает -тралмейстером. 

– А Хрюня-Лопаков? 

– Не знаю. После суда я его больше никогда не видел. 

– Николай Иванович, а вы никогда не задумывались, почему Лопаков так любил и обхаживал Белаша? Баранов пожал плечами. 

– Ну, мало ли, может, он ему больше нравился… Не знаю… 

Да, этого Баранов не знал, не понимал и не мог понять, как не мог проникнуть в сущность много лет назад продуманного плана… 

– Ты думаешь, он был способен на такую предусмотрительность? -спросил комиссар. 

– Я в этом просто уверен. Баранов говорит, что к тому времени Хрюня был уже трижды судим. Это был опытный уголовник, и «в дело» он взял Белаша только для того, чтобы нацепить его на крюк. 

– Но ведь ты сам говоришь, что кое в чем Хрюня отклонялся от знакомых нам форм: помнишь, он стыдил ребят за то, что они не учатся, и приводил им в пример Белаша? Старые уголовники обычно только сбивают ребят с учебы. 

– Здесь нет вопроса, – уверенно сказал я. – Хрюня понимал, что ему надо прочно заарканить Белаша, пока тот еще сопляк и находится под его влиянием. А в успехах Белаша на музыкальном поприще он был кровно заинтересован – мамаша на весь двор кричала, что Гришенька – вундеркинд. Значит, с годами Белаш должен был неизбежно обрасти прочными знакомствами среди крупных музыкантов. Представляете, каким незаменимым подводчиком для Хрюни мог стать Белаш, находясь постоянно под угрозой разоблачения? 

– Поэтому Хрюня и на суде молчал? 

– Молчал и категорически запретил упоминать о нем ребятам. Я думаю, он на Белаша сделал ставку в расчете на времена своего возвращения. 

– А для тебя вопрос с Белашом решен? Я помолчал, потом утвердительно кивнул: 

– Да, я считаю, что он принял участие в похищении скрипки. 

Комиссар снял очки, положил их на стол, не спеша полистал бумажки в деле, достал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой, 

– Какую же ты отводишь ему роль? 

– Не знаю. Но иногда мне кажется, будто Хрюня – это и есть Яков Крест. А Белаша я подозреваю всерьез. Комиссар пожал плечами: 

– Ну подозрение – это штука довольно общая, а факты – вполне конкретная. Вот факты эти самые убеждают нас в том, что Белаш был во время кражи в Ленинграде. Сомневаться во всем глупо. Глазам-то своим мы должны верить? 

Я не мог понять – проверяет меня комиссар или он действительно так думает. Но, что бы он ни думал, мне это сейчас было безразлично – я принял для себя решение, и никто не смог бы меня переубедить или заставить делать что-нибудь другое. 

Я и сказал комиссару: 

– Если на то пошло, глаза нас всегда обманывают. 

– Это как же? – ухмыльнулся комиссар, 

– А так: оптический механизм глаза воспринимает мир перевернутым. А мозг все ставит на свои места. В учебнике физики написано. 

– Ты уж прости меня – я последний раз читал его лет тридцать назад. Если бы не ты, совсем бы запамятовал, – комиссар извиняющимся жестом прижал руки к груди. – И что – прямо-таки все перевернуто? 

Я кивнул. 

– Серьезный ты человек, Тихонов, – засмеялся комиссар. – А вот как же грудные мальцы – у них надежды на мозг совсем чуть-чуть, а гляди, за титьку всегда точно хватают? 

– Инстинкт. Кроме того, я заметил, что и взрослым, чтобы за титьку ухватиться, много ума не надо, – сказал я и вдруг вспомнил, как Иконников, стоя в дверях, устало сказал: «…но в тот момент, когда он появляется на свет, ангел ударяет его по устам и заставляет забыть все…» 

Ах, глупость какая! Нет ангелов, и нет великого знания, которое могло бы спасти человека. И нет больше Иконникова. И в этот момент я почувствовал себя новорожденным младенцем, которого ударило по устам огромное неведение, я чувствовал, как оно заставляет меня позабыть все, и это все было тоже огромно – под стать моему неведению,и в него вместились старинный инструмент с мальтийским крестом и датой «1722 год», и счастье Белаша на конкурсном экзамене, и душный ужас ребят в квартире, где их встретила бабка Трумэна, и тоскливое отчаяние Трубицина, оказавшегося слабее своего ученика, и заботливо оберегающий Гришку-скрипача рецидивист Хрюня, и бесконечное горестное утомление Иконникова, дописывающего мне свою отходную – завет быть первым сыщиком. Во всем этом неведении был призыв к забвению уже отгремевших и иссякших навсегда событий, но тогда бы мне пришлось признать, что разум и поиски правды не могут принести человеку счастье, то есть зачеркнуть всю свою жизнь, а сделать этого я не мог и не хотел.