Баранов долго думал, морщил лоб, качал головой, тер щеки пальцами, потом сказал: 

– Не знаю я там про его выводы, а мужик он дерьмо оказался… 

– Я уже об этом начинаю догадываться. А конкретнее? 

– Да тут в двух словах на скажешь. Когда я вернулся из колонии, разыскал его – пусти, говорю, пожить немного, – не хотел я сразу таким голеньким домой возвращаться,думал за неделю-другую устроить свои дела – с пропиской, работой, ну, в общем, все как полагается. 

– А он что? 

– Я думал, от страха обделается. Вот, говорит, на тебе на первое время – сто рублей мне сует, а жить нельзя – я, мол, с удовольствием, но соседи паршивые, вызовут участкового – и тогда нам хана. Ну, засмеялся я, конечно, убери, говорю, рубли твои, я четыре тысячи на аккредитивах привез. И ушел. Он мне вслед кричит: «Позвони, я что-нибудь придумаю.,.» Да, денек это был у меня ни фига себе! 

– И что стали делать? 

– Что делать?.. Тут вот какая штука: вышел я под чистую, с досрочным освобождением, и в колонии я был человеком ну просто знаменитым – сварщиком седьмого разряда, –сказал Баранов просто. – Работали мы на строительстве газопровода, и моя бригада была нарасхват, где прорыв – нас туда. Вкалывали мы знаменито, конечно, но и заработки были хорошие, последние три года -без конвоя. Доска Почета и тому подобное. А тут все вроде снова начинается – с такой статьей до снятия судимости проживание в Москве запрещено, и тэдэ и тэпэ. 

– Так-так… 

– Ага, так… Я к чему это – девушка тут у меня была, Галя, -Баранов кивнул на стену, где в простой рамочке висела фотография – совсем еще молодой парень с короткими неотросшими волосами и прозрачными светлыми глазами бережно обнимает за плечи круглолицую девушку со смущенной улыбкой. – Она, – подтвердил Баранов, – Я всю свою жизнь тот день буду помнить. 

– А что ж такого в этот день случилось? – улыбнулся я. 

– Да случиться ничего не случилось. Просто заехал я к Гале, повидались… Говорю ей – если можешь, дождись от меня добрых вестей, Галя… Ладно, уехал я в Конаково – там тогда строили огромную ГРЭС. Ну, с моей-то квалификацией там со всей душой приняли. И до Москвы ехать -несколько часов. Короче, через год судимость с меня сняли по ходатайству коллектива. 

– Дождалась, значит, Галя, – сказал я. 

– А она не дожидалась, – радостно засмеялся Баранов. – Как получила от меня письмо из Конакова, так в первую субботу прикатила. «Николай, надо учиться!» – весело передразнил он ее. 

– И что, учились? 

– А что поделаешь? – развел он руками. – От нее ведь не отвяжешься, если она себе что в голову вобьет. А она сэбе вбила, что отвечает за мое перевоспитание. Вот и перевоспитывала до тех пор, пока замуж за меня не вышла. 

– А потом перестала? 

– Что вы! Продолжает каждый день, – в голосе Баранова прозвучала ласковая гордость. 

Как я мог заметить, это был случай семейной гармонии, построенной на добровольном и счастливом подчинении одного из супругов, и я видел, что разговоры, размышления и воспоминания Николая Баранова о его семейной жизни ему были бесконечно приятны. Десять лет совместного проживания не пресытили его скукой однообразия, не выпали досадливым осадком необходимости подчинения чужой воле… И в эту минуту душевной расслабленности Николая, его абсолютной незащищенности, когда был он открыт, как хоккеист, сбросивший с себя доспехи, мне очень не хотелось его расспрашивать обо всем том горестном и тяжком, что предшествовало этой счастливой семейной жизни. Но и не спрашивать я не мог – ведь я, к сожалению, пришел к нему не в гости, и он был единственным человеком, который мог провести меня по лабиринту забытого прошлого. Но он неожиданно вспомнил сам: 

– Да, так мы о Гришке говорили. Собственно, сейчас-то уже и тайны никакой нет – все сроки прошли, пусть себе живет как хочет. А тогда он действительно был вместе с нами. Если бы ему сейчас что-нибудь грозило за это, я бы говорить не стал. 

– Почему? 

Баранов пожал плечами: 

– Ну как вам сказать? Он свое наказание, считай, отбыл – это ведь не шутка, столько лет в себе такой страх держать. Только вряд ли он лучше стал. 

– Почему? – спросил я требовательно. 

– Не знаю, – Баранов наморщил лоб и сказал угрюмо: – Пускай не из благодарности, что на следствии про него молчал, а хоть бы как товарищ -ведь не имел он права меня тогда выгонять. 

– А почему вы его не назвали на следствии? 

– Ну как теперь это объяснишь? Мы ведь все тогда от глупости своей да беспризорности в эту историю попали. У Гришки мать, конечно, хорошо зарабатывала, зажиточно они жили, только присматривать за ним все равно некому было. А главный воспитатель у нас был Хрюня… 

– Хрюня – это Юрий Лопаков? 

– Да, Лопаков. Сейчас уже нет таких гусей, да и тогда он выделялся… Было ему лет двадцать пять, и нам, соплякам, ясное дело, он казался прямо героем. Вот он очень любил сидеть с нами на лавочке и рассказывать не спеша всякие лагерные да блатные истории; конечное дело, слушали мы его, разинув рот, С челкой ходил он, под Радж Капура. Апесни какие пел блатные! Голос у него хороший был… Не знаю уж почему, но особенно он обхаживал Гришку. Нам с Фатиком – так мы Феликса Костылина звали – Хрюня всегдаговорил: «Дурачье вы неотесанное, бросили седьмой класс, всю жизнь будете дерьмовозами, а вот Гришка – молодец, станет ученым человеком, скрипачом -большие деньги загребет, всю жизнь – барин…» Уважал, в общем, Хрюня Гришку. Когда нас взяли, то по ошибке как-то получилось так в тюрьме, что мы на одной сортировке оказались. Испугались мы с Фатиком, думали, Хрюня нас прикончит, а он подошел и первым делом спрашивает: «Вы, загребанцы, Гришку сдали?» Нет еще, говорим, не поспели. Хрюня вздохнул так это, от души и сказал: «Молодцы! Запомните на всю жизнь – настоящий блатной за друга сам скорее погибнет, а его не сдаст. Смотрите, о Гришке ни гугу!» 

– Но вы же и сами до этого о Белаше не говорили?