– Как квалифицировал суд их действия? 

– Суд признал убийство эксцессом исполнителя, поскольку оно выходило за рамки преступного сговора. Лопакову дали двадцать лет, а Баранову и Костылину – по девяти. 

– А что с ними стало? 

– Адресное сообщило, что Баранов проживает в Москве по старому адресу. А ответ на мой запрос о Лопакове и Костылине еще не пришел. 

– Вы, конечно, собираетесь говорить с Барановым? 

– Конечно. 

Лаврова прошлась по кабинету, закурила, быстро взглянула на меня: 

– О скрипке уже забыли все. Господи, как давно все это началось, будто сто лет пробежало. 

– Сто – не сто… – пожал я плечами. 

– Два месяца с небольшим, – уточнила Лаврова. 

– Не-ет, – показал я головой. – Это началось не с минуты кражи. Я уверен – много лет назад все это началось. 

– И вы хотите реставрировать поступки людей и время, которое уже безнадежно утекло? Даже если в этом прошлом и были заложены мины, то их взрыватели давно отсырели. Даже фейерверка не получится, не то что взрыва! 

– Во-первых, в старую мину можно вставить новый взрыватель, и она громыхнет за милую душу. А во-вторых, не все забыли о скрипке. И я тоже… 

– Станислав Павлович, но поймите, со стороны это виднее – вы хотите совершенно умозрительно связать канатом будку чистильщика и скрипку «Страдивари»! Ведь вы именно этого хотите, что бы вы ни говорили о стремлении познать глубинную природу поведения человека! А это логический произвол, и приводит он всегда к абсурду. 

– Может быть! – упрямо сказал я. – Но я сам видел, понимаете-видел! – как испугался Белаш при встрече с Мельником. Почему Белаш должен был или мог так сильно испугаться при встрече с неизвестным ему, по существу, человеком? 

– Но это не довод! Не довод! И во всяком случае, вы никогда не прочертите отсюда логическую цепь в прошлое. Ведь Мельник, в свою очередь, с пеной на бороде доказывает, что видит Беляша впервые! Значит, он врет, а ему сейчас врать нет никакого резона. 

– А Мельник, может быть, и не врет. 

– Но вы же противоречите себе! Если Мельник с Белашом никогда не виделись, то и волнение Белаша скорее всего вызвано обстановкой, ошибкой или тысячью других причин. 

– Есть еще один вариант, – сказал я. 

– Какой? 

– Вот если, к примеру говоря, я выйду за дверь и буду смотреть оттуда на вас в замочную скважину, то вы меня не будете видеть, а я вас прекрасно рассмотрю. 

Лаврова развела руками: 

– Ну, знаете ли, таких вариантов можно придумать сколько угодно. Хорошо, давайте встанем на вашу точку зрения – предположим, что Белаш имел какое-то отношение к преступлению семнадцать лет назад и следствием установлен не был. И что? Сроки давности уже много лет как истекли. Он не может быть подвергнут уголовному наказанию и, следовательно, вас не боится. 

– Ага! – злорадно сказал я. – Вот это уже другое дело! Мне не надо подвергать Белаша уголовному наказанию! Мне надо выяснить, способен ли он на такой поступок. 

– Да ничего вы не выясните! – с досадой сказала Лаврова. – При всех обстоятельствах он был тогда еще мальчик, ребенок! А человек сильно меняется с годами… 

– Верно, – согласился я. – Тогда этот мальчик, еще ребенок хотел быть, как тамбур-мажор Иван Степанович Лушков – двух с половиной метров роста. И очень нехорошо играл со своим учителем. 

– В каком смысле? – удивилась Лаврова. 

– В смысле старого анекдота о том, как в вагоне едет надоевший всем игрой на гитаре заяц. Сделала ему лиса замечание, он ей говорит – идем в тамбур потолкуем. Вышли.Через минуту возвращается и бросает на лавку лисью шкурку. И за прежнее. Не выдержал волк – пошел в тамбур с зайцем толковать,– возвращается вскоре заяц с волчьей шкурой. Заревел медведь -сейчас, мол, я тебе покажу игру, а тут открывается дверь из тамбура, просовывает голову лев: «Эй, заяц, кому тут еще наша музыка не нравится?» 

– Не понимаю, – растерянно сказала Лаврова. – Вам же самому еще недавно так нравился Белаш? 

– Да, нравился. Но его старый учитель Трубицин хотел с ним поговорить, а Белаш послал ему с барского стола бутылку шампанского… 

– Станислав Павлович, дорогой мой, но ведь это же несерьезно, – почти сочувственно сказала Лаврова. 

– Нет, серьезно. Старым учителям на многое рассчитывать не приходится, но на благодарную память они право имеют… 

Николай Баранов, семнадцать лет назад называвшийся смешным дворовым прозвищем Бибика и приговоренный к девяти годам колонии общего режима за разбойное нападение, условно-досрочно освобожденный за примерное поведение и добросовестное отношение к работе, в тот момент, когда я пришел к нему домой, высаживал на горшок трехлетнюю дочку. 

У девочки были такие же, как у отца, прозрачные голубые глаза и белые кудряшки. Сидя на своем троне, она что-то строго выговаривала отцу, а тот покорно и согласно кивал головой. 

– Заходите в комнату, – сказал он, когда я назвался. – Сейчас приду и поговорим… 

И вот говорим… 

– А зачем вам это? – искренне удивился Баранов. – Все это было и быльем поросло! Я засмеялся: 

– Точно. Даже все сроки давности истекли. Но меня, Николай Иванович, не интересуют юридические тонкости этого дела. Просто, я думаю, кое-что из того, давнишнего, не умерло совсем и проросло в сегодня… 

– В каком смысле? – насторожился Баранов. 

– Я думаю, что судили вас троих, а на месте преступления было четверо. 

– Почему вы так думаете? – осторожно спросил Баранов. – Откуда вы можете такое знать? 

– А я и не знаю. Я же говорю, что просто так думаю. Вы ведь будку с чистильщиком к троллейбусу вместе с Костылиным и Белашом привязали? 

– Да, было такое дело, – смущенно улыбнулся Баранов, 

– Я не знаю почему, но вы на следствии, а потом и в суде скрыли участие в преступлении Белаша, и мне кажется, он сделал из этого неправильные выводы. Прошло много лет, и он уже освобожден от ответственности. Но мне не хочется, чтобы он поверил, будто такие вещи можно делать безнаказанно всю жизнь.