– А все-таки Паша играл это интереснее… 

Мы помолчали, и я, наконец, задал вопрос, из-за которого пришел сегодня к Полякову и случайно увидел его в двух временах. 

– Лев Осипович, вы давно знаете Белаша? 

– Гришу? И не упомню даже – так давно. Наверное, с молодежного конкурса. Лет пятнадцать-двадцать, наверное, прошло. 

– Семнадцать, – уточнил я. – А вы слышали его на конкурсе? 

– Да, конечно, я был председателем жюри, – Поляков ответил коротко, и мне показалось, что он не хочет углубляться в этот вопрос. Но я пришел за ответом именно на этот вопрос и уйти, не досказав всего, не мог. 

– Как вам показалась его игра? Поляков ответил уклончиво: 

– Он показался мне очень способным мальчиком. Деталей я уже не помню, прошло ведь так много лет. 

Он явно не хотел входить в подробности, и хоть я заметил, что мое присутствие начало тяготить его, продолжал настырно задавать вопросы: 

– А какие отношения их связывали с Иконниковым? Поляков начал сердиться, ему, очевидно, не хотелось вдаваться снова в воспоминания: 

– Нормальные, приятельские отношения у них были. Я не знаю деталей. Да и вообще, какое это все имеет значение сейчас, когда… 

Он не договорил, что «когда Иконников умер», но эта несказанная фраза повисла между нами. 

– Имеет, – сказал я. – И вы это знаете. 

– Почему я должен знать об этом? – вяло возразил Поляков. – К сожалению, я много лет не общался с Павлом Петровичем. 

– И вы полагаете, что их отношения не выходили за дружеские рамки? 

Поляков поднял на меня свои усталые грустные глаза, смотрел долго, внимательно, потом сказал: 

– Да, да, да. Я знаю, что Иконников был учителем Белаша. И что? 

– Вы об этом узнали от Белаша? 

– Да. 

– Он рассказал вам? 

– Нет, он сыграл. Я же слышал его на конкурсе… Я замешкался на мгновенье, и Поляков сказал: 

– Неужели вы думаете, что я мог не узнать этой манеры? Мы ведь с Пашей выросли вместе. Белаш играл концерт Прокофьева, это была любимая вещь Паши, и я сразу узнал егоголос, почерк, его широкую размашистую манеру. 

– Не случись с Белашом несчастья, он стал бы, с вашей точки зрения, большим музыкантом? – спросил я. 

– Чтобы ответить на этот вопрос, нам надо уговориться о масштабе слова «большой». Вильом был тоже большой мастер. 

– Существуют же общепринятые критерии исполнительского мастерства? Ну, хотя бы с обывательской точки зрения? 

– С обывательской, думаю, мог бы. Но он ни разу не вышел за те рамки, что начертал Иконников в концерте Прокофьева. Мне показалась удивительной рассудочная холодность молодого скрипача в исполнении такого взволнованного концерта… 

Катились дни, наступила зима, а мы с Лавровой методично, по графику, составленному после долгих препирательств, разыскивали людей – на работе, дома, в антракте, между гастролями и киносъемками, на дачах, а с одним генералом мне пришлось разговаривать во время танковых учений, – и список становился все меньше, а тома уголовногодела все росли, и никак нам не удавалось достичь той точки, через которую прошла жизненная кривая, соединившая в последний раз Полякова и Иконникова. 

В ночь с 15 на 16 октября: 

Настройщик Белаш находился в командировке в Ленинграде… 

Скрипач Казаринов давал концерт в Цюрихе… 

Дирижер Станиловский подводил результаты конкурса в Минске… 

Концертмейстер Штук болел воспалением легких… 

Шофер Симоненко ночевал у Полякова на даче… 

Член редколлегии Валяев подписывал газету в свет… 

Скрипичный мастер Батищев отдыхал с женой в Ессентуках… 

Режиссер Александровский проводил разбор премьеры… 

Генерал Лукьяненко командовал на ночных учениях… 

Эксперт-антиквар Самончиков праздновал свадьбу дочери… 

Профессор Кандель выводил из клинической смерти попавшего под машину мальчика… 

Гроссмейстер Горст со своим тренером разбирал отложенную в безнадежном положении партию… 

Композитор Шовкунов принимал у себя гостей… 

Виолончелист Шахназарян был в гостях у Шовкунова… 

А остальные спали. У себя дома, как и полагается нормальным людям. Спят люди по ночам. Эту привычку – спать по ночам – они завели довольно давно, и не надо им никакого алиби доказывать, коли они спят у себя дома, в своей постели. Имеют право. И я бесновался – на себя самого оттого, что человек говорил мне, глядя в глаза искренне и спокойно: «Спал я». И это естественное и необходимое ночью занятие – спать, вызывало у меня досаду и подозрение, потому что оставляло оно между нами завесу неизвестности, сторожкой и сумеречной, неверной, как сам человеческий сон. 

Ни одного из этих людей, предъявленных на фотографиях, Мельник не опознал. Но ведь кто-то же из них не спал! Кто-то только сказал мне, что спал, а сам ночью украл скрипку «Страдивари»! Если бы только был жив Иконников! С его помощью я вышел бы на человека, который украл скрипку. Но Иконников сильно устал, и не было в его сердце покоя,о котором он говорил мне, а одно только небо, и тихая осень, и весь прекрасный невероятный мир вокруг не могут дать покоя, если вокруг нет людей, и нет их тепла, их признательности, хоть капельки самой обычной человеческой любви… 

И поэтому я не мог узнать, кто не спал из тех людей, которых мы допросили, извинились и отпустили домой: 

Профессора психиатрии Богомолова. 

Инструктора трудового обучения Общества глухих Кисляева. 

Скрипача Хорошилова. 

Знаменитого иллюзиониста Коона. 

Распространителя театральных билетов Содомского. 

Известного адвоката Рудмана. 

Художника Полозова… 

Отпустили, хотя я наверняка знал, что одного из них мы отпустили зря -он ведь не спал. То, что было для всех естественно и не требовало никаких дополнительных вопросов – спать ночью дома, у себя в постели, он превратил в юридическую категорию – алиби. И опровергнуть это алиби я был не в силах. Существует разумный предел возможностей, и я остановился перед ним, потому что дальше начинался абсурд, чудовищная суетливость всеобщего подозревания, а это было глупо и бесполезно. В пасьянсе с девятью наглухо заклеенными картами нельзя было рассчитывать на успех. И даже если бы я умел гадать, то сложившаяся ситуация напоминала мне обычную человеческую ладонь, на которую нанесли все линии и складки рук прошедших передо мной людей, и в этой сумятице перепутавшихся маршрутов жизни, любви, удачи, характеров и долголетия не разобрался бы ни один хиромант.