– Конечно, она ведь не лежала грязная, безымянная, всеми забытая в кладовке репетиционного фонда, – ухмыльнулась зло Лаврова. 

– Ну, если вам удобнее думать так, то можно и такой пример привести, – откровенно нагло сказал Содомский. 

– А что вы делали в ночь, когда произошла кража скрипки? 

– Позвольте узнать, когда произошла кража. 

– В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое октября. 

– Я в эту ночь спал у себя дома. 

– Кто-нибудь может это подтвердить? Содомский засмеялся: 

– А это и не надо подтверждать. Если я вам говорю, что спал у себя дома, – значит это так. А если у вас есть сомнения в этом – то вы докажите, что я, наоборот, дома не спал и занимался чем-то другим. 

– Совершенно резонно, – согласилась Лаврова. 

– Кроме того, вам только показалось, что я такой плохой человек. Конечно, я не ангел, но вы мне попробуйте показать ангела. У всех есть какие-то грешки, у всех есть заклеенные странички в биографии. Вот у вас, например, что-нибудь тоже было в жизни, о чем вы не станете кричать на перекрестках. 

– Кричать на перекрестках ни о чем не стоит. Это с точки зрения общественного порядка было бы неправильно, – заметила Лаврова. 

– Если бы люди кричали на перекрестках о своих грехах, общественный порядок в конце концов от этого только бы выиграл, – весело сказал Содомский. – Но люди охотнее говорят о чужих грехах, Кстати, вы обратили внимание на мою фамилию? 

– А что? 

– Нет, ничего, просто я хотел вам напомнить, что господь бог обрушил огонь и серу на Содом и Гоморру потому, что там не нашлось десяти праведных людей. Я не поручусь за судьбу никакого города, если бог вдруг надумает повторить эту дурацкую проверку. 

Лаврова покачала головой: 

– Мне кажется, что ваш пессимизм – в чистом виде продукт вашего отношения к людям. 

– Что делать? Не я ведь их создал такими. И вообще, будь я следователем, я бы в первую очередь тряс самых безгрешных на вид людей, потому что безгрешных людей не бывает, и чем человек больше похож на ангела, тем кошмарнее ложь он скрывает. 

– Да-а, поганенький взгляд у вас на людей… – сказала немного растерянно Лаврова. – К счастью, бодливой корове бог рогов не дает. 

– Может быть, – спокойно согласился Содомский. – Вот вы мне скажите – за время расследования хотя бы этого дела, кого вы больше встретили -хороших людей или плохих? 

– Плохих, – ответила Лаврова. 

– Ну! А я что говорю? – обрадовался Содомский. 

– Ерунду! – отрезала Лаврова. – Если бы я искала не скрипку «Страдивари», а утраченный манускрипт, и при этом не была инспектором уголовного розыска Лавровой, а называлась профессором филологии Ираклием Луарсабовичем Андрониковым, то я бы встретила наверняка множество прекрасных, добрых, умных и честных людей. Но я ищу украденную, слышите -украденную вещь, и из-за этого должна слушать ваши сомнительные откровения вместо того, чтобы в это время поговорить с каким-нибудь приятным и умнымчеловеком. 

– Значит, я человек неприятный? – спросил Содомский. 

– Вы уж простите меня за откровенность, но вспоминать о вас с особым удовольствием я не стану. Содомский довольно засмеялся: 

– Как говорится, насильно мил не будешь. Но что толку в приятности? Самый приятный человек, которого я знаю, – это Гришка Белаш. Он действительно хороший парень. Ноя уверен, что и у него какая-то гадость в биографии имеется. 

– Почему вы так думаете? – сердито спросила Лаврова. 

– Не знаю, так мне кажется. Кроме того, не стал бы он запросто так с Иконниковым нянькаться. Я думаю, у них какие-то делишки были… 

Нет, это было не случайное сравнение, это был не просто подвернувшийся аргумент в споре. Такая фраза – это заявление. Пора было вмешаться мне. Но Содомский сам неожиданно повернулся на стуле в мою сторону и сказал: 

– Если я не ошибаюсь, вы инспектор Тихонов? 

– Вы не ошибаетесь, Содомский. Я инспектор Тихонов, – кивнул я и учтиво добавил: – Столь широкая популярность среди распространителей театральных билетов мне льстит. Но, помнится, нас никто не представлял. 

Содомский хищно блеснул золотой коронкой: 

– Как вы понимаете, в одном замкнутом круге не может не быть разговоров о человеке, который трясет по очереди всю музыкальную общественность в связи с кражей «Страдивари». И даже если бы я был более приятным и менее умным, то мог бы сообразить, что мужчина, который во время допроса сидит в кабинете, смотрит в газету и слушает каждое мое слово, должен быть Тихонов. Так как я вам понравился? 

– Вы мне понравились, – заверил я. – А то, что вы не понравились инспектору Лавровой, пусть вас не огорчает – это ведь дело вкуса. Что касается газеты – вам показалось: я ее действительно внимательно читал. 

– Да? – усмехнулся Содомский. 

– Да, – подтвердил я. – И даже вычитал заметку, иллюстрирующую ваши воззрения. Которые, не скрою, я тоже внимательно слушал. Вот посмотрите сами, – и протянул ему «Вечерку». 

– Что-нибудь «Из зала суда»? – сказал, очевидно, довольный своей проницательностью Содомский. 

– Нет, – разочаровал его я. – Наоборот, «В мире интересного». Оказывается, ученые установили, что все хищные животные видят цветовой спектр только в черно-серых тонах. Ваши голубые глаза, розовые щеки и золотые локоны, вся щедрая палитра вашей широкой души показались бы им тоже черной и серой. Вот как вам, например, видятся всеокружающие вас люди. 

Содомский взял газету и быстро пробежал заметку глазами, при этом он поглаживал в задумчивости короткопалой ручкой рыжие кудри, и среди них неожиданно обнажилась ранее аккуратно замаскированная розовая лысина. Потом он бросил газету на стол и сказал: 

– Но вы не всю заметку прочитали. Там дальше написано, что птицы воспринимают еще более радужную цветовую гамму, чем люди. Очень серьезная, умная птица, например, петух? 

И я сразу вспомнил Курочку Рябу с грустным человеческим глазом. Да, видимо, все зависит от точки зрения. Поэтому я перешел к следующему вопросу: