– Есть. А что? 

– А, жаль! Я-то думал, что это только наше социальное завоевание. Это же ведь подумать только – женщина, возвышенно-утонченное создание, ловит жуликов! 

– Ну, вот подумали только, и хватит. Назовите свое имя, отчество, фамилию, время и место рождения, род занятий… 

– Ай-я-яй, какая у вас плохая память при вашей очевидной молодости! -засмеялся Содомский. – Я же пять минут назад представился… 

Смеялся он тоненько, с радостным подвизгиванием, чуть захлебываясь от удовольствия и веселья. Я понял, что он решил любой ценой вывести Лаврову из себя – умному жулику с нервным следователем всегда проще орудовать. И вмешиваться пока мне было рано, важно, чтобы Лаврова сейчас сама внесла перелом в разговор. А она улыбнулась светло, безмятежно и добро сказала: 

– Слушайте, уважаемый, на мой взгляд вы уже лет восемь лишнего на свободе ходите. Вы себя тише ведите! И на вопросы мне отвечайте… 

– А что такое? Я же пошутил! – сразу отступил к своим траншеям Содомский. 

Я тихо сидел за своим столом, не поднимая глаз, смотрел в газету. 

– Вы со своими девицами шутите! – резанула Лаврова. – А мне будьте любезны подробно отвечать на вопросы. Итак… 

Содомский прижал к полной груди короткопалые пухлые ладошки: 

– Так разве я не хочу? Пожалуйста! Меня зовут Александр Еремеевич Содомский, 1926 года рождения, образование – незаконченное высшее, место работы – Министерство культуры… 

Лаврова оторвалась от анкетной части протокола, внимательно стала вглядываться в Содомского, и длилось это, наверное, не меньше минуты, пока тот не начал ерзать на стуле, 

– Что? – спросил он на всякий случай. 

– Скажите, это не вы главный специалист по охране памятников культуры? – серьезно спросила Лаврова, 

– Нет, у меня работа организационного типа. 

– А точнее? – настырно интересовалась Лаврова. Содомский помялся, потом невыразительно забормотал: 

– Я старший распространитель Центральной театрально-концертной кассы. Кстати, вы не хотите завтра сходить в театр на Таганке? Идет пьеса Дина Рида, желающие записываются за месяц вперед. Очень способный автор – раньше он был лабух, пел песни, а теперь вдруг написал пьесу и – представьте себе – бешеный успех… 

Я быстро загородился газетой, а Лаврова не выдержала и в голос захохотала. Содомский на всякий случай тоже захихикал, настороженно спросил: 

– А что такое? 

– Слушайте, Содомский, у вас же все-таки незаконченное высшее -нельзя быть таким невеждой. Джон Рид – слышите, не Дин Рид, а Джон Рид -написал повесть пятьдесят лет назад и вскоре умер. А уж потом по повести сделали инсценировку. Так что гастролировать у нас с песнями он не мог. 

Содомский облегченно вздохнул: 

– Умер? А я-то подумал, что вы на меня снова обиделись. 

– Так, скажите мне, давно ли вы работаете распространителем. И при каких обстоятельствах вы попали на это место? 

– Ой, я работаю так много лет, что точную дату вспомнить трудно. А попал обычно – пришел в отдел кадров, и меня приняли. 

– Кем вы работали до этого? 

– Я был концертным администратором в филармонии. 

– Почему вы сменили работу? 

– Здоровье, плохое здоровье – вот единственная причина. Меня в молодости не взяли в армию из-за того, что у меня килевая грудь, – и, видимо, для пущей убедительности Содомский ткнул себя в пухлую грудь ладошкой. – У меня конституция интеллигентная. 

– Интеллигента в первом поколении, – сказала Лаврова. – Скажите, с кем из исполнителей-солистов вы работали? 

– Со мной работали многие. Можно так и записать – ряд видных советских музыкантов. 

Лаврова усмехнулась и спросила: 

– А Иконников с вами работал? 

– Конечно. Он тоже в свое время был неплохим скрипачом, но что-то ему не повезло. У него был очень плохой характер. 

– Почему вы расстались с Иконниковым? 

– Мы не могли сработаться. Я же вам говорю – у него был склочный характер, и как все недотянувшие вожди и гении он страдал манией подозрительности. 

– Поясните следствию эпизод с пропажей скрипки из репетиционного фонда. 

Содомский закатил вверх свои бледно-голубые, почти белые глаза, потер рукой лоб, старательно изображая мучительное воспоминание. 

– С какой скрипкой? – он явно тянул время, обдумывая позицию. 

– Первой трети восемнадцатого века, предположительный автор -Бергонци или Винченцо Панормо. Взята вами на имя Иконникова. И якобы утеряна в троллейбусе. 

– А-а! Вот вы о чем! Значит, вы тоже слышали об этой чепухе? Это был такой же Бергонци, как я Джон Рид. 

– Следствие располагает заявлением скрипичного мастера Батищева. 

– Давайте, я вам напишу заявление, что позавчера видел на жене Батищева алмаз «Орлов». Тогда следствие будет располагать и такими сведениями. 

– Это называется ложный донос, – сказала Лаврова. – И к следственным сведениям не имеет отношения. 

Ах, досадно! Здесь Лаврова допустила явную промашку, и сейчас Содомский ее за это накажет. Он тихо засмеялся и сказал почтительно: 

– Если мне будет позволено, замечу, что вы сильно увлеклись. Пока что скрипичный мастер Батищев и распространитель билетов Содомский, сидя на этом стульчике, юридически совершенно равноправны: оба они достойные, ничем не скомпрометированные граждане. И не простые, а советские, то есть обладающие всеми гарантиями их безопасности, чести и достоинства. Пока вы не докажете, что я, наоборот, плохой гражданин. А это вам может удаться, когда рак на горе свистнет. 

– Ну, а фальшивые золотые монетки вас не скомпрометируют? – спросила Лаврова, и это было тактическое отступление, перегруппировка сил на ходу. 

– Нет, – уверенно сказал Содомский. – Я уже слышал, что этот дурак Дзасохов распространяет про меня порочащие слухи. Но на чужой роток не накинешь платок. Дурак, он и есть дурак. К тому же типичный образец жулика-неудачника. Я бы нисколько не удивился, если бы узнал, что это он украл у Полякова скрипку. 

– Почему? 

– Потому что умный жулик отличается от глупого тем, что берет не то, что плохо лежит, а то, что можно украсть без всякого риска. А скрипка эта будет в розыске хоть сто лет – до тех пор, пока кто-то с ней не попадется.