Поляков перечислял похищенное, расхаживая по комнате, Лаврова писала протокол: 

– Ордена… лауреатские медали… золотой ключ от ворот Страсбурга… транзисторный приемник, почетная цепь от Токийского филармонического оркестра… магнитофон марки «Филипс»… дза чемодана… 

Потом мы сели за стол и стали заполнять длинный, разлинованный мной лист – список людей, вхожих в дом Полякова. На каждой следующей фамилии Поляков вскакивал со стула, хватал себя худыми руками за грудь и говорил мне с возмущением: 

– Ну как вы даже могли подумать про этого человека? 

– А я ничего про него не подумал, – отвечал я меланхолично. – Я его пока только записал. Там посмотрим… 

– А теперь давайте вновь вернемся к вопросу о слесаре, – сказал я Полякову. – Значит, у вас перестал работать верхний замок в двери… 

– Да. Это было приблизительно две недели назад. Я сказал жене за завтраком, что надо вызвать слесаря, потому что замок мешал притворять плотно дверь. В это время пришел водопроводчик из домоуправления. Краны какие-то он смотрел в ванной и на кухне. Я ему сам дверь отворял. А когда он закончил работу, я его спросил, не разбирается ли он в замках. Он согласился посмотреть. Возился минут пятнадцать, все исправил и ушел. 

– Ключи вы ему давали? 

– Ну а как же? Надо ведь было посмотреть, как работает замок, -Полякова раздражала моя несообразительность. Но я продолжал гнуть свою линию: 

– Вы ему давали ключ только от испортившегося замка? 

– Да нет же! Какой смысл снимать его со связки? Я ему всю и дал… И потом, он ведь никуда не уходил! 

– Он при вас чинил, вы сами никуда не отлучались? Поляков возмущенно пожал плечами: 

– Не помню! Но уж, наверное, я не стоял у человека над душой! – Он задумался на мгновенье и добавил: – Я даже точно помню, что не стоял, -мне звонили из школы больных туберкулезом детей, просили выступить у них… 

Я сделал пометку у себя в записной книжке и спросил: 

– И что вы им ответили? Из школы? 

Надо полагать, Поляков никак не мог решить насчет меня – с кем он имеет дело: с дураком или этаким бестактным типом. Он сказал недовольно: 

– Я объяснил, что у меня очень плотно расписано время. Но для них постараюсь выкроить час – уж очень они просили. 

– Ну хорошо, – сказал я и показал ему вороненый короткий ломик, который Халецкий нашел в складке кресла между спинкой и сиденьем. – Вы точно знаете, что этого предмета у вас дома раньше никогда не было? 

– Как вам сказать… Все-таки, мне кажется, не было, – сказал он. Я подумал, что ничего нет в этом удивительного: зачем виртуозу-скрипачу воровская «фомка»? «Фомка» была отлично сделана: с расплющенным опорным концом, заостренным краем, удобной широкой ручкой. На черни металла был отчетливо виден давленый знак – две короткие молнии. Видимо, вор в темноте положил ее на кресло и потерял. 

– Свечи в шандале вы не зажигали? Поляков покачал головой. 

– Нет, мы держали их как памятный приятный сувенир. Мне преподнесли их… А-а! – он махнул рукой. 

Вор работал сначала при одной свече, потом, видимо, ему понадобилось сжечь листы, и он зажег две других, оттого они и обгорели значительно меньше первой. 

Вошла Лаврова с телеграммой в руках: 

– Лев Осипович, в почтовом ящике лежала на ваше имя телеграмма… 

Поляков сорвал наклейку, быстро пробежал глазами текст, еще раз прочитал, протянул мне бланк: 

– Чушь!.. Ничего не понимаю… Таратута какой-то… 

В телеграмме было написано: «Записи ваших произведений направляю бандеролью. Таратута». Пометка: «В случае отсутствия адресата оставить в почтовом ящике». Отправлено вчера в 9.15 утра, доставлено в 17.45. 

– А вы не знаете этого Таратуту? 

– Понятия не имею, первый раз слышу. И никаких записей я не жду – я уже давно не записывался. 

– Скажите, Лев Осипович, в каких вы отношениях с вашими соседями -Обольниковыми? 

– С Обольниковыми? В хороших отношениях, наверное. Не знаю. Надо у жены спросить. Ей, по-моему, Евдокия Петровна по хозяйству помогает. Да, наверняка в хороших: жена у них оставляет для меня ключи. 

– В ваше отсутствие они не заходят к вам в квартиру? 

– А зачем? Наверное, нет. Думаю, что не заходят. 

– Ладно, будем заканчивать. Скажите, слесарь, ремонтировавший дверной замок, из вашего ЖЭКа? 

– Да, он, по-моему, сказал, что он из домоуправления. Но я, помнится, записал в книжку номер его телефона – если что-то понадобится срочно. Мне очень понравилось, как он быстро и точно работал. Сейчас я возьму из прихожей телефонную книжку… 

Он вышел из комнаты и через мгновенье я услышал его удивленный возглас: 

– Послушайте, здесь почему-то много листов вырвано! 

Я встал, но он шел мне навстречу, протягивая раздерганную книжку. Я взглянул на те листочки, изглоданные пламенем, растоптанные, что бережно собирал с полу Халецкий– сквозь сумрак пепла отчетливо проступала линовка. 

– Вот они, Лев Осипович, листочки из книжки, – показал я. – На какую букву вы его записали? 

– – На "С" – слесарь, дядя Паша, – сказал Поляков; все это казалось ему уже невыносимо запутанным. 

Я полистал книжку – страницы с буквы "П" по букву "У" были вырваны. Халецкий распрямился, потер затекшую спину и сказал неожиданно: 

– Сила моя совершается в немощи… 

– Да-а? – неуверенно переспросил Поляков, 

– Наверное, – ухмыльнулся Халецкий. – Это где-то в писании так сказано. А мы попробуем проверить. Мне для этого придется взять у вас отпечатки пальцев… 

– Зачем? – удивленно и испуганно спросил Поляков.