– Прекрасно. И последний вопрос: что могло связывать Иконникова с Содомским? 

– Так ведь когда-то Сашка Содомский был постоянным концертным администратором Иконникова, – сказал Дзасохов. – В конце концов Иконников его со скандалом прогнал… 

– А потом помирились, что ли? – уточнил я. 

– Ну да. Другие дела уже были – Иконников Паша не тот стал. 

– Из-за чего скандал вышел? – спросил я и подумал, что, когда выйду на пенсию и мои вопросы утратят характер профессиональной заинтересованности, из меня получится образцовая квартирно-коммунальная сплетница: накопится большой опыт узнавания интимных подробностей частной жизни. 

– Да я точно не знаю, так, в общих чертах, – неуверенно сказал Дзасохов и зябко потер щетину на лице. 

– Можно и не очень точно… Вы хотя бы так, в общих чертах расскажите. 

– В общих чертах – Иконников послал Сашку взять в репетиционном фонде скрипку для кого-то из своих учеников… 

– Подождите, Дзасохов. Разве у Иконникова были ученики? 

– А как же? – удивился Дзасохов. – Конечно! 

– Вы не ошибаетесь? 

– Да что вы спрашиваете? Я сам знал некоторых… 

– Ну, ну, извините. Дальше. Что такое репетиционный фонд? 

– Ну, есть в филармонии такая кладовочка, а в ней старичок-пенсионер. Лежат в кладовочке разные инструменты, а старичок выдает их исполнителям, если у кого они сломались или там почему-то еще. Инструменты, конечно, барахло, старый хлам – понятное дело, прокат. Пришел гуда Содомский, поковырялся, а у него глаз – алмаз, нашел какую-то грязную, затерханную скрипочку, без струн, без колков, всю перепачканную белилами. Взял скрипочку – и к скрипичному мастеру Батищеву. Тот прямо затрясся, как увидел: старинная скрипка, предположительный автор – Бергонци, в крайнем случае -Винченцо Па-нормо, начало восемнадцатого века. Короче, больше этой скрипки никто не видел. На другой день пришел Содомский в милицию и говорит, что задремал в троллейбусе, а у него скрипочку украли. Там спрашивают – ценная скрипка? А он говорит – нет, барахло, из репетиционного фонда, но все-таки вы поищите – как-никак государственное имущество. Милиция, конечно, ничего не нашла, потому что там и искать нечего было,а Содомский никому ни гугу -взял из фонда другую скрипку и доставил Иконникову. Через год Содомский пришел в фонд, предъявил справочку из милиции и сокрушенно согласился возместить стоимость похищенной у него скрипки. А ей цена по описи – грош с половиной. Так бы об этом никто не узнал, но мастер Батищев входил в инвентаризационную комиссию и сообразил, что это за штучки. Он и начал кричать, что год назад ему Содомский приносил скрипку, похожую на Бергонци или Винченцо Панормо. Вызвали Содомского, а он сидит и ухмыляется -показалось, моя, все это нашему почтенному мастеру. Ну, выгнали его отовсюду, вот он и стал заниматься распространением билетов… 

Я подписал Дзасохову пропуск, в котором было написано – Кисляев, он встал, маленький, сухой, с дикой гривой волос, и я почему-то подумал, что он похож на торчмя поставленный помазок. 

– А это, если вам понравилось, возьмите себе, – кивнул он на курицу с библейским глазом, мудрым и скорбным. – У меня еще есть, 

– Спасибо, – сказал я. 

– Э, ерунда, – махнул Дзасохов рукой. – До свидания. 

Глава 3 

«…плотью живой он в могилу живую уходит…» 

Громче звоните, колокола! Громче! Пусть гром ваш пробудит этот сонный ленивый город! Пусть звон ваш катится по улицам голосом счастья! Горите ярче, смоляные плошки, и пусть ввысь несут огонь петарды! 

Трещат дубовых бочек донья, и льется алое джинцано. Или, может, кьянти не хватает? Скажите – сегодня можно все и всем! 

Сегодня, в последний день уходящего века, вдовец Антонио Страдивари, пятидесятипятилетний мастер, вводит в дом новую жену – семнадцатилетнюю Марию Замбелли. И пусть смеются дураки и завистники, пусть говорят, что стар он и нашел красавицу другим на радость. Не властно время над великими, ибо живут они в настоящем, как усталый путник в задней комнате траттории, – их главная жизнь в будущем. И если к мастеру пришла любовь на склоне лет, значит отсюда начинается его молодость, значит мудрости его, согретой нежностью, суждено дать удивительно пышные плоды. Так думал Антонио Страдивари. 

И Андреа Гварнери, бессильный, умирающий в нищей лачуге, сказал своему внуку Джузеппе: 

– Страдивари – великий мастер. Но настоящее величие его впереди. 

– Почему вы думаете так, синьор? – спросил Джузеппе, маленький даже для своих лет, тщедушный головастый мальчик с впалой грудью. 

– Потому что он талант, – сказал дед, тяжело кашляя и сплевывая поминутно мокроту. – Потому что он любит свое дело больше всего на свете. Потому что он мудр и жаден, как сатана. Потому что ему очень везло всегда. Ему и с этой девочкой повезло. 

– Я не понимаю вас, – сказал Джузеппе. – Отец говорит, что Страдивари принял у своего учителя Амати дьявольское знание. 

Андреа долго надсадно кашлял, потом засмеялся: 

– Твой отец приходится мне сыном, и уж кому, как не мне знать, что он трусливый и глупый человек. Не верь ему. Всю жизнь он всего боялся – бога, людей, трудностей, меня, а теперь, когда лупит тебя, начинает помаленьку бояться и сына. Если ты хочешь стать настоящим мастером, тебе надо уйти из дома. 

– Как же я буду жить? Мне ведь только двенадцать лет? – спросил Джузеппе, и на глаза его навернулись слезы. – У меня кружится голова и теснит в груди, когда я поднимаюсь бегом по лестнице. 

– Мальчик мой, поверь, что нет покоя и счастья в тихом сытом убожестве. Ты можешь преодолеть свою немощь, только став больше самого себя. 

– Разве человек может стать больше самого себя? – спросил с испугом Джузеппе. 

– Может, – устало кивнул Андреа. – Я прожил глупую, беспутную жизнь, но сейчас нет смысла жалеть об этом. Одно знаю я наверное – творения рук и сердца делают человека всемогущим, всесильным и бессмертным. 

– Руки мои слабы, а сердце немо. Что могу я создать и оставить людям? 

– Но слух твой тонок, а ум быстр и пытлив, и душа твоя исполнена добра. И если ты запомнишь, что для учебы нет дня завтрашнего, а есть только сегодня, то через десять лет ты будешь большим мастером и познаешь счастье свершений…