– Так, – сделал неопределенный жест Дзасохов. – Живет – хлеб жует. Человек как человек. Распространяет театральные билеты. 

– Я заметил, что вы о нем говорили без малейшего почтения, – сказал я, и Дзасохов улыбнулся. 

– О нем все говорят без почтения. Ну а уж мне-то сам бог велел… 

– Почему именно вам? 

– Да ведь мне теперь помереть придется с элегантной фамилией Кисляев – и не без его участия. Это он меня, дурака, правильно жить научил. 

– То есть? 

– Несколько лет назад остался я без работы, и у меня, денег, естественно, ни хрена. Пошел я к Сашке перехватить четвертачок. Денег он мне, правда, не дал, но говорит: ствоими-то руками побираться – глупее не придумаешь. А что делать? – спрашиваю. А он отвечает – фокусы. Достал из кармана пятиалтынный, положил на бумагу и обвел карандашом. Потом на полке нашел старый журнал «Нива» и показывает – сможешь в кружок врисовать царя Николу? Ну, я взял и срисовал портрет Николашки. А Сашка смеется -награвируй такую штуку на металле, это будет заработок повернее твоих дурацких шаров-киев. Ну, короче говоря, сделал я пуансон… 

Дзасохов замолчал. У него были очень красивые руки – хоть и непропорционально крупные на таком небольшом туловище. Сильные, с крепкими длинными пальцами, четким рисунком мышц и жил. И в руках этих совсем не было суетливости, они спокойно, твердо лежали на столе, и по ним совсем не было заметно, что Дзасохов волнуется. Иногда только он проводил ладонью по своей немыслимой шевелюре, и снова руки спокойно лежали на столе, с гибкими и мощными кистями, которые могли делать королевские партии в биллиард, рисовать курочек со скорбными глазами и фальшивые формовки для «царских золотых» монет. 

– Ну и что дальше было? – спросил я, хотя знал почти все, что произошло дальше: утром я успел прочитать справку по делу. Но никаких упоминаний о Содомском там не было. 

– Дальше? Дальше Сашка устранился от этого дела – так, во всяком случае, он сказал мне. Однажды пришел ко мне человек, забрал пуансоны, а через некоторое время принес уже готовые фальшивые царские червонцы. Он мне сказал, что я должен прийти по указанному адресу – там, мол, уже все договорено, отдать монеты и получить деньги,.. 

Люди, к которым пришел Дзасохов – спекулянты и жулики, – находились в разработке УБХСС, и надо было всему так совпасть, что, когда к ним пришел с фальшивыми червонцами Дзасохов, в квартире шел обыск. Дзасохова задержали, нашли червонцы. На следствии было установлено, что эти люди и Дзасохов между собой незнакомы, а выдать сообщника он отказался. Три года в колонии общего режима. 

– А почему вы на следствии не рассказали о Содомском? – спросил я. 

– Зачем? Я ведь не малый ребенок, которого охмурил злой демон Содомский. Когда соглашался, знал, на что шел. А получилось – собрался за шерстью, а вернулся стриженый… 

– Но ведь Содомский, как я понимаю, был организатором этого преступления. А отдувались вы один. 

– А может, не был – он и за комиссионные мог участвовать. Кроме того, вы, наверное, не поняли меня – я ведь вовсе не слезами восторга и раскаяния принял приговор суда. 

– Ну, восторгаться там и нечем было. А раскаяние вам бы не помешало -может быть, наказание меньше назначили. 

– Мне и так несправедливо тяжелое наказание дали. От моего так называемого преступления никто не пострадал. Я засмеялся: 

– Это просто вам не повезло, что там уже шел обыск. Дзасохов махнул рукой: 

– Я не об этом. Честный человек не станет скупать золотые монеты, будь они хоть трижды настоящие, а не фальшивые. Даже если бы мое преступление удалось – тоже ничего страшного: подумаешь, вор у вора дубинку украл. Улыбаясь, я развел руками: 

– Мой начальник говорит, что каждый должен заниматься своим делом. Вот наказывать жуликов – это наша задача. Вы тут ни при чем – занимались бы своими делами. Не можем мы допустить, чтобы преступники у нас между собой разбирались по своим понятиям о справедливости. 

– А я и не говорю ничего, – пожал плечами Дзасохов. 

– Но одной вещи я все-таки не понимаю, – сказал я. 

– Какой? – поднял на меня спокойные глаза Дзасохов. 

– Почему вы мне это сейчас рассказали, умолчав на следствии? 

Дзасохов достал пачку «Казбека», вынул папиросу, подул в бумажный мундштук, постучал папиросой о ладонь, двойным прижимом смял мундштук, прикурил, помахал спичкой перед тем, как бросить ее в пепельницу, затянулся и пустил длинную фигуристую струю дыма к потолку. И делал он все это не спеша, внимательно, очень спокойно, и мне почему-то не нравилось это спокойствие – было в нем какое-то упорное внутреннее напряжение, недвижимость характера, немота чувств, неестественный покой клочка воды, залитого маслом, когда вокруг бушуют волны и летят во все стороны брызги. Дзасохов покурил немного, сказал: 

– А потому, что вопрос этот давно иссяк. Вы же не побежите сейчас возбуждать дело по вновь открывшимся обстоятельствам. Да и я своих слов подтверждать не стану. 

– Почему? 

– Потому что я с той жизнью, со всеми людьми из нее, со всем, что там было – хорошим и противным, – со всем покончил навсегда. Из той жизни у меня оставались две привязанности – Иконников и старый смешной чудак Соломон Кац. Вот Иконников умер уже. 

– А что в новой жизни? 

– Все. Я в сорок шесть лет вдруг узнал, что умею рисовать картиночки, которые почему-то ужасно нравятся детям. И я сейчас очень тороплюсь – мне надо наверстать хотябы часть из того, что не успел сделать раньше и чем должен был заниматься всю жизнь. Понятно? 

– Понятно, – кивнул я и, набравшись наконец храбрости, спросил: -Скажите, пожалуйста, вы вот в течение многих лет не отдавали долг парикмахеру Кацу, а вчера возвратили. С чем это связано? 

Он удивленно посмотрел на меня, мгновенье всматривался, потом засмеялся: 

– Ах, это вы были в кресле, намыленный? То-то я все старался вспомнить ваши глаза – где я их видел. 

– Да, это был я. 

– Долг я возвратил из гонорара, который получил за эту книжечку, – он кивнул на раскладушку «Курочка Ряба», лежавшую на углу стола,