– А чьи это рисунки? – спросил я. 

– Мои, – ответил коротко Дзасохов. 

– А вы кому-нибудь еще их предлагаете? 

– Нет. 

– Чего так? 

– А я сам недавно узнал, что умею рисовать для детей. 

– Вы давно в комбинате? 

Дзасохов потер ладонью свою невообразимую щетину, ответил неопределенно: 

– Да уж порядочно времени будет… 

Я знал, что он работает с глухонемыми четырнадцать месяцев. Почти сразу после отбытия трехлетнего заключения за мошенничество. 

– Порядочно, говорите? 

– Да, – сказал он, как отрезал, и сейчас в нем трудно было узнать того веселого шутника, который вчера вернул давнишний долг парикмахеру Кацу. А может быть, все дело в том, что не разыгрывают первенства мира по биллиарду, и по чьей-то дурацкой прихоти эта прекрасная игра существует как-то полулегально, но уж, во всяком случае, Дзасохов не выглядел большим человеком. Так, тихий волосатый человечек, который умеет рисовать в длинных книжках-раскладушках грустных куриц с мудрым взглядом. И чего-то расхотелось мне доводить комбинацию до конца и точно, наповал «раскалывать» его. Я просто спросил: 

– Слушайте, Дзасохов, а вы чего живете под чужой фамилией? 

Он дернулся и просел глубже на стуле, будто я ударил его ребром ладони по шее. Помолчал, усмехнулся, как-то безразлично сказал: 

– Мне так больше нравится, 

– Что значит – нравится? Это же не ботинки – не нравятся старые, выкинул и купил новые. Менять самовольно фамилию не разрешается. 

– А почему? 

– Потому! Если бы вы подали заявление с просьбой сменить свою фамилию Дзасохов на Рембрандта, я бы вам вопросов не задавал. А если вы самовольно берете себе фамилию Кисляев, значит это не от хорошей жизни. 

– А я не самовольно. Я официально изменил фамилию через органы загса. 

– На каком основании? – удивился я. 

– В связи со вступлением в брак. Женился я. И взял фамилию жены. Имею право? А? 

Я покачал головой и сказал: 

– Вы уж извините меня за бестактные вопросы, но… Он махнул рукой: 

– Валяйте дальше. У вас работа такая. Когда вы приглашаете сюда, в этом уже содержится элемент бестактности… 

– Почему же так категорически? 

– Потому что вы хотите выяснить, не имею ли я отношения к краже скрипки у Полякова. И в самой постановке вопроса имеется оскорбительный для каждого честного человека момент – назовем это бестактностью. 

Я вскинул на него взгляд, и он поймал его, как опытный игрок ставит мгновенный блок над сеткой. 

– Да-да, – подтвердил он. – Вы хотели сказать, что вчерашний арестант не может пользоваться моральными привилегиями честного человека? 

Я ничего не ответил, а он закончил: 

– Вот поэтому я и взял фамилию жены. Человек с некрасивой фамилией Кисляев имеет моральных прав много больше, чем Дзасохов. Перед теми, конечно, кто не знает, что это одно и то же лицо. Что вас еще интересует? 

Меня очень интересовало, почему он отдал сейчас долг, который не мог возвратить много лет, но спросить об этом как-то не поворачивался язык. 

– Вы давно знаете Иконникова и Полякова? 

– Очень давно. Еще до войны. Я работал маркером биллиардной в Парке культуры, и они часто заезжали поиграть со мной. 

Я обратил внимание, что он сказал – «работал». Хотя, наверное, это работа, и нелегкая, коли люди приезжали специально поиграть с ним. 

– А что, они увлекались биллиардом? 

– Лев Осипович прекрасно играет. У него восхитительный глазомер, нервная, очень чуткая рука. Но ему всегда не хватало духа, ну, азарта, что ли. Нет в нем настоящей игровой сердитости. Иконников в турнирных партиях всегда его обыгрывал. Правда, мне иногда казалось, что Поляков чуть-чуть поддавался. 

– Вы поддерживали с ними знакомство все эти годы? 

– Льва Осиповича я не видел уже множество лет. А с Иконниковым мы до последнего времени общались. 

– А точнее? 

– Точнее некуда. В последний раз я его видел дня за три до смерти. 

– Вы говорили с ним о краже у Полякова? 

– Нет, не говорили. 

– Странно, – заметил я. – Тема-то куда как волнующая. А Иконников был всем этим весьма озабочен. 

– Я думаю, – усмехнулся Дзасохов. – Под таким мечом сидеть… 

– А что – под мечом? – снаивничал я. – Иконников тут при чем? 

Дзасохов пожал плечами, неуверенно сказал: 

– Не знаю, правда или нет, но против него ведь вроде было выдвинуто обвинение… 

– Откуда вы это взяли? – быстро спросил я. 

– Слышал такое. Мир тесен… 

– А все-таки? Кто это вам сказал? 

– Сашка Содомский. Он, конечно, трепач первостатейный, но такое из пальца не высосешь. Тем более что при мне у них произошел скандал. 

– А из-за чего произошел скандал? 

– Не знаю. Я был у Иконникова, когда пришел сияющий, как блин, Сашка. Иконников побледнел и своим каменным голосом велел ему убираться ко всем чертям, предварительно забыв его, Иконникова то есть, адрес. 

– А что Содомский? 

– Ничего. Ему же хоть плюнь в глаза… Ушел и сказал, что Иконников еще одумается и позовет его снова. Вот и все… 

– А когда он вам про Иконникова сказал – до этой встречи или после? 

– За несколько дней до этого. 

– При каких обстоятельствах? 

– Ни при каких – на улице. Встретились, остановились – какие новости? Ну, вот он и рассказал. 

– А вы не можете поточнее вспомнить, что именно?.. Дзасохов покачал головой: 

– Не помню. Я ведь обычно в его брехню не слишком-то вслушиваюсь. 

– Что он за человек, этот Содомский?