– Итак, двадцать четыре, – сказала Лаврова. 

Двадцать четыре. Двадцать четыре человека были отобраны нами для тщательной проверки, потому что каждый из них в течение последнего месяца мог общаться и с Поляковым, и с Иконниковым. Лаврова настаивала также на включении в список Раисы Никоновны Филоновой и аспирантки Колесниковой. Я возражал. 

– Филонова была близка Иконникову, но контактов с Поляковым почти не имела. Колесникова же, наоборот, почти не знала Иконникова. 

– Так она говорит, во всяком случае, – заметила Лаврова. – Между тем я должна вам напомнить, что об Иконникове мы услышали впервые от нее. 

– Я помню. Но считаю, что это случайность. Как раз если бы Колесникова была хоть как-то причастна к этой истории, ей не надо было упоминать об Иконникове. Она нашла бы другой способ проинформировать нас о его существовании. 

– Может быть, – сказала Лаврова, – Все может быть. Но поскольку вы сами настаивали на том, чтобы не было ни одной щелки, я бы включила еще и Яблонскую – бывшую женуИконникова. Да-да! 

– Ну это уж вы того, слишком!.. 

– Почему? – удивилась Лаврова. – Если мы взяли установку на тотальную проверку всех, слышите – всех, кто мог иметь отношение к делу, то мое предложение только справедливо. Вы взгляните на список. 

Смотреть на список я не хотел, потому что от одного его вида мне становилось тошно. Он подходил скорее для какого-нибудь почетного президиума, чем для перечня фигурантов уголовного дела. Но все эти люди в разное время так или иначе были связаны и с Поляковым, и с Иконниковым… 

– У меня дочка. Брунетка. Студентка. Третий курс. Чтобы я так видел ее счастливой, как то, что я вам говорю – правда. 

Соломон Александрович Кац посмотрел мне пристально в лицо и снова убежденно сказал: 

– Чтобы я так видел своих внуков здоровенькими – это святая истина. Перед каждым ответственным концертом Паша Иконников приходил ко мне – он всегда говорил: «У тебя, Соломончик, счастливая рука…» Это правда, как вы видите меня стоять перед вами. 

Быстро, плавно, легко Кац провел бритвой по правочному ремню, взял меня своей счастливой рукой за подбородок, взял твердо, точно, и стальное блестящее жало с тихим треском поползло по намыленной щеке. В этот послеобеденный час я был единственным посетителем маленькой парикмахерской Дома композиторов. 

– Если бы он не перестал ходить ко мне, может быть, все не получилось так некрасиво, – продолжал свое неспешное повествование Кац, 

Видимо, у меня дрогнула кожа от ухмылки, потому что он заметил это и сказал нравоучительно: 

– Вы зря смеетесь, молодой человек. Для человека, связанного с риском судьбы, парикмахер много значит. Иногда парикмахеры делали вкус и моду на несколько веков. Вы,конечно, слышали про Евгению Монтихо? 

– Нет, я не слышал про Евгению Монтихо. 

– Ага! Что я сказал? – обрадовался Кац, от веселого удовольствия затряслась его седая эспаньолка. – Это была жена Наполеона. Но не того Наполеона, которого вы знаете, а был у него какой-то там внук или племянник – пойди разберись в их родне, – так этот самый племянник тоже был когда-то королем во Франции. Ну-с, и жена у него как раз была блондинка. 

– И что? 

– Что вы спрашиваете – «и что?». Это же ведь была трагедия для всех французских дам, поскольку они все как раз брунетки. Представляете – целая нация женщин – и ни одной похожей на свою королеву? 

– Да, ужасная ситуация, – согласился я. 

– О! Я ведь вам об этом и говорю. И все это поправил один парикмахер, который придумал красить волосы перекисью водорода. И сразу во всей Франции стало «ша», все перекрасились, и все успокоились. Столько волнений из-за операции, которая стоит сейчас 97 копеек… 

– Тогда-то, наверное, подороже стоило? 

– Ха! О чем говорит этот человек? Ведь это надо было придумать кому-то! Возьмите, например, парики… 

Взять парики я не успел, потому что отворилась стеклянная дверь и вошел очередной клиент. Я его не видел, поскольку Кац, отложив бритву, воздел мое лицо к потолку, и я рассматривал неизвестно как попавшую сюда среди зимы муху, неспешно гулявшую по потолку с лепниной. Я только услышал глуховатый, с сипотцой голос: 

– Соломончик, привет! 

Не отпуская моего подбородка, Кац оглянулся и радостно заперхал: 

– О-о, хе-хе-хе! Кого я вижу! Мосье Дзасохов! Сколько лет, сколько зим! 

– Смотри, не забыл, оказывается, – удивился глухой голос. 

– Чтоб я о вас так забыл, как я о вас помню! – весело сказал Кац. 

– Намекаешь, дорогой мой Соломончик, что мы расстались, а должок за мной в сто рублей числится? – сказал человек за моей спиной. 

Кац сделал изящное пассе бритвой по моей щеке – не то, что побрил, а прямо скрипичный ключ на моей щеке нарисовал, заметил со смешком: 

– Это не просто должок, это почти волшебный долг. Когда вы у меня брали на пару дней деньги, они назывались тысячей рублей. После реформы получилось сто рублей. Еще немного, и они могут стать одним рублем, а это как рэз моя такса, и мы будем считать, что однажды я вас обслужил бесплатно. Человек сипло засмеялся: 

– Ну мудрый Соломон! Ты же знаешь, что не в моих правилах заставлять людей работать забесплатно. Так что я долг принес… 

Кац удивился так сильно, что отпустил мой подбородок. Я посмотрел в зеркало и увидел человека с сиплым голосом, которого Кац называл простенько, но со вкусом – мосье Дзасохов. 

– Ну, вы слышали что-нибудь подобного? – сказал Кац. – Я как будто нашел этих денег. Хе! Когда бедняк радуется? Когда теряет, а потом находит!.. 

Дзасохов захохотал: 

– Соломончик, брось прибедняться! У тебя в чулке наверняка припрятана тугая копейка – сыну на свадьбу, дочке на кооператив, молодым на обзаведенье… 

– Вы не знаете мою любимую поговорку, – кротко сказал Кац. 

– Какую? 

– Считать чужие деньги – главное занятие дураков и бездельников. Вы не думаете, что это кто-то хорошо сказал? Дзасохов снова засмеялся: 

– Соломончик, мое несчастье в том, что я только бездельник. Я же ведь не дурак, ты это знаешь. Кац ответил: