– О том, что Мельник провернул такую акцию один – и говорить нечего. Скорее всего, его использовали как инструмент… 

– Это в части организации преступления. А в реализации его? В самом факте кражи сколько человек участвовало? Ведь очистить квартиру Мельник мог и один? 

– Не думаю, чтобы он в квартире был один. Во-первых, из трех скрипок в доме вор безо всяких сомнений взял самую ценную. Во-вторых, отпечаток ноги Мельнику не принадлежит – ботиночек аккуратный, сороковой размер. 

Комиссар побарабанил толстыми короткими пальцами по столу, пригладил белесые прямые волосы, посмотрел своим хитрым зеленым глазом на меня вприщур: 

– А я допускаю, что Мельник вообще не притрагивался к скрипке. 

– А как же? 

– Не знаю, – пожал плечами комиссар. – Допускаю, что те, кому нужна была скрипка, оставили ему, как всякому наемнику, взятый город на разграбление. 

Зазвонил телефон. Комиссар снял трубку: 

– Слушаю. Ну? У меня. А что такое? А-а, это всегда надо приветствовать. Доставьте его прямо ко мне. 

Комиссар положил трубку и, подняв палец, значительно сказал: 

– Арестованный Мельник просится на допрос. Но с тобой, видишь, не захотел разговаривать, а изъявил пожелание дать показания главном генералу в МУРе. Удовлетворим просьбу? 

– Обязательно. 

Комиссар надел очки, весело взглянул на меня: 

– Вот видишь, Тихонов, как хорошо быть генералом? 

– Я думаю… 

– То-то. Ты сколько пыхтел, пока жука этого навозного изловил? А вся слава от его признания мне достанется, Я махнул рукой: 

– Это мы еще посмотрим… 

– Чего смотреть-то? 

– А что он скажет?.. 

Мельник остановился посреди огромного кабинета – тулуп расстегнут, настороженно закинута голова, руки за спиной – прямо стрелецкий воевода перед казнью. Сердитоповел клочкастыми бровями, посмотрел на меня мельком, перевел взгляд на тускло высвечивающие серебром погоны комиссара, снова глянул на меня, недовольно сказал: 

– . А он здеся зачем? Я ведь сказал, что только главному буду давать показания! 

Комиссар вышел ему навстречу из-за стола, сделал несколько мелких катящихся шажков и замер в испуге: 

– Степан Андреевич, никак я вас прогневал? Недовольны вы, что пустил я на допрос инспектора Тихонова? Может, прогоним его? Мне же беседа с вами куда как дороже! 

– Я свое слово сказал! – отрубил Мельник. Комиссар обернулся ко мне: 

– Слышал, Тихонов, золотое слово? Прямо ума не приложу, что мне и делать теперь. Ведь не будет, я думаю, говорить со мной Мельник. Ах, жалость-то какая! Может, такое счастье раз в жизни человеку выпадает, а ты мне, Тихонов, все испортил. Он у тебя где, в КПЗ содержится? 

Я кивнул. Комиссар горестно развел руками, торопливо вернулся за стол, тяжело вздохнув, сказал: 

– Значится, так: переведи его в тюрьму, то бишь, следственный изолятор. Это раз. Теперь два – подготовь материалы для предъявления ему также обвинения в краже государственного имущества в особо крупных размерах. Сколько там по девяносто третьей статье, по «приме» полагается, запамятовал я? 

– От восьми лет до расстрела. 

– Прекрасный диапазон, – одобрил комиссар. – И третье, затребуй все дела – Калаганина, Фомки Крысы, Финогея, Сявки-Сидоренко, ну, короче, всех по списку, где проходил инструмент нашего уголовного фабриканта. Привлекать мы тебя, Степан Андреевич, и по этим всем делам будем, – ласково заверил комиссар. – Чистое соучастие в стадии приготовления преступления. А засим, как говорится, не смею задерживать, конвой вас ждет в приемной… 

Мельник не ожидал такого поворота. Он как-то весь съежился, усох, ростом стал меньше, к выходу пошел, тяжело двигая враз зачугуневшими ногами. У дверей остановился, оглянулся на комиссара, сказал грустно: 

– Я думал, у нас душевный разговор получится… 

Комиссар по-кошачьему легко, неслышным плывущим шагом пересек кабинет, и, как в волшебстве кинематографа, вдруг исчез его животик, стали незаметными все лампасы, колодки, погоны, исчезла благообразная генеральская важность – он летел через коробку кабинета, как пущенный из рогатки литой камень. И это был вновь молодой, прославленный своей удивительной лихостью и бесстрашием оперативник, который четверть века назад внедрился в наводившую на всех ужас банду «Черная кошка» и переловил бандитов всех до одного. Чудо перевоплощения свершилось на глазах, будто комиссар сбросил с себя, как ненужный комбинезон, всю свою блондинистую вальяжную внешность и оттуда, из этого парадного комбинезона, выскочил сухой, жилистый, черный от злости человек. 

– А почему у нас с тобой должен был получиться душевный разговор? -тихо спросил комиссар, и от этого тихого голоса, почти шепота, Мельник вздрогнул. 

Честное слово, от неожиданности я сам испугался! Комиссар подошел к Мельнику вплотную, но все равно было как-то незаметно, что вор выше его на целую голову. Комиссарсмотрел ему в подбородок, не задирая головы, и Мельник против воли стал клониться, его как-то судорожно изгибало – так старался он поймать взгляд комиссара. 

– Ты что думал? – так же тихо, без выражения сказал комиссар. -Стоит тебе согласиться, так я здесь чай с пирогами накрою, сядем в обнимку и поговорим про жизнь твою, мною загубленную? Да-а? Вот на-ка, выкуси! Ты вор, старый уголовник, ты мне, Тихонову, ты всему нашему народу поперек горла стоишь! Ты украл скрипку, которую гений в слезах и поту выстрадал! И играл на ней гений, людям нашим счастье каждым мгновеньем дарил, а ты обокрал весь народ – и теперь ко мне явился, снизошел до дружеской душевной беседы. Ты что думал, что я – советский генерал – буду пожимать лапы твои поганые, унижаться перед тобой, к тебе в настроение подкладываться – сделай милость, Мельник, расскажи мне, по дружбе нашей возникшей, как ты скрипочку упер? Не дождешься!! Ишь, добродей нашелся! Ты что-то не пришел ко мне с душевной беседой, когда мы тебяискали. А когда Тихонов, как кота нагадившего, из-под шкафа тебя за шиворот выволок, ты про душевность вспомнил! Я из-за таких ребят душевных инфаркт имею, три ваших пули в себе ношу и без снотворного уснуть не могу! И никаких снисхождений не жди себе – это я тебе именно душевно обещаю. Поэтому ты или всю правду, слышишь – всю! – расскажешь, или мы с тобой вопрос решенным считаем. Доказательств по делу – во, по самую маковку!