– А я как раз и не понял, почему это вы мой дом конфискуете. 

– Так я просто постепенно подвожу вас к пониманию всей проблемы в целом, чтобы вы меня дураком не считали. 

– А тебе это никак обидно? – спросил со злой улыбкой Мельник. 

– Нет, что вы! – замахал я руками. – Это нам с вами мешает правильно работать. А теперь слушайте меня внимательно – я расскажу, что вы думаете о сложившейся ситуации. Во всяком случае, что должны думать. 

– Очень даже интересно узнать, чего я там себе думаю, – сложил на груди огромные руки Мельник. 

– Думаете же вы вот что: спалили мы вас дотла – ни отпереться, ни отказаться. Изобличают вещи, которые мы нашли у вас, опознают Поляков и ребята, которым вы продали магнитофон. Так что отвечать придется – это уж как пить дать. Теперь вам надо решить вопрос-сдавать поделыциков или все взять на себя. Но вопроса такого для вас нет – надо брать на себя. Все резоны на то: во-первых, вор-одиночка получает наказание меньше. Во-вторых, компаньоны ваши – наверняка судимые и пойдут как рецидивисты, а вы привлекаетесь впервые – значит, вам от суда снисхождение. Наконец, все вещи возвращены – гражданский иск будет три копейки. Так что получите в суде года два, хорошо поработаете в колонии, лета у вас почтенные, глядишь, вскорости клубнику у себя на грядках можно сажать. Точно все изложил? 

– Адвокат! – мотнул головой Мельник. – Тебя бы в суд моим защитником… 

– Не могу. А работки побольше вашему адвокату подкинуть я постараюсь. 

– Эт-та я вижу, – тяжело вздохнул Мельник. 

– Да-а. Так вот, может быть, оно бы так и построилось, да скрипочка вмешалась. 

– Скрипочка? – удивленно поднял на меня глаза Мельник. 

– Да, скрипочка. О которой вы думаете, что ее за червонец купить можно. На Неглинке. 

– А что скрипочка? – катанул на щеках желваки Мельник. 

– А то, что вы из-за этой скрипочки отнесены теперь к категории особо опасных государственных преступников. 

Мельник тяжело, медведем встал со стула, наклонился над столом, с сипением сказал: 

– Ты, начальничек молодой, шутки со мной не шути. И на пушку меня не бери. Молоко еще на губах не обсохло… 

Я засмеялся. Не знаю, может быть, если бы я рассердился, или уткнулся в протокол, или стал бы кричать – может быть, он бы мне не поверил. Но я только засмеялся. 

– Эх, Степан Андреевич, в том-то и беда, что не шучу я. Вы ведь все время на 144-ю статью рассчитываете – кража личного имущества, мера наказания – максимум до пяти лет. А скрипка-то государственная, за нее только страховая цена 300 тысяч золотых рублей назначена. Хищение в особо крупных размерах. Это и статья другая, и не только конфискацией она пахнет… 

Мельник сел на стул, даже не сел, а тяжело плюхнулся. Он хотел что-то сказать, но рот открывался, бессильно шевелились губы, алебастром затекало лицо. Долго сидели мымолча, и ничто не нарушало тишины, кроме сиплого, с присвистом дыхания Мельника. Потом он сказал тусклым голосом: 

– Понял я все. Пришить мне дело хотите. 

– Не надо, – махнул я рукой. – Ну чего снова переливать из пустого в порожнее? Вы мне теперь, Степан Андреевич, будете первым помощником по розыску скрипки… 

– Вона как! Это почему еще?.. 

– По логике. Как я понял из нашего разговора, вы совсем не представляли ценности этой скрипки. А существует всего три мотива, по которым могли ее украсть: чтобы уничтожить, чтобы спрятать в виде сокровища или чтобы переправить за границу. Продать ее в нашей стране невозможно -такие скрипки наперечет, их знают в лицо, как знаменитых людей. Поэтому либо расскажите, кто вас навел, либо… 

Мельник встал и срывающимся голосом крикнул: 

– Никто не наводил. Один я был! А скрипку не брал!.. 

– Ну, сядьте, сядьте, пожалуйста! И сцен мне трогательных не устраивайте! Ребенку понятно, что орудовала шайка, а вы мне тут ерунду порете и хотите, чтобы я вам помогот наказания уйти. Дудки! Или все расскажете, как было, или мы вас будем считать организатором кражи скрипки. 

Мельник помолчал, потом угрюмо сказал: 

– Мне подумать надо. 

– Это пожалуйста, – согласился я, твердо зная, что у Мельника выхода нет. – Только думайте быстрее – вы тоже заинтересованы в том, чтобы мы изловили ваших сообщников. 

– Не было у меня сообщников, – сделал последнюю попытку Мельник. 

– Это вы бросьте, Мельник. Не заставляйте меня поминутно уличать вас во лжи. Вы уже старый человек, мне даже совестно. Мельник усмехнулся: 

– Работа у тебя такая – за людей совеститься. Как у попа… 

Комиссар отбивался по телефону: 

– Да, очень я ценю и уважаю наших розыскных собак… Конечно… Но я не председатель Моссовета… А в исполком с ходатайством об отводе участка вошли… Ага – очень остроумный совет… Вот слушай, Кузнецов, у меня тридцать шесть офицеров на очереди за жильем, так что я сначала на этот вопрос употреблю свое влияние… А собачки подождут немного… Ну, давай, привет… 

Комиссар положил трубку и спросил меня: 

– Так, сколько их, по-твоему, было? 

– Не меньше двух наверняка. 

Комиссар почесал щеку тупым концом карандаша, задумчиво, будто вспоминая, сказал: 

– Помнится мне, кто-то когда-то голову давал на отрез, что там побывал один человек. Я принужденно улыбнулся: 

– Что делать – я задним умом крепок. Как говорит про меня Лаврова -ль эспери де эскайе. 

– Это что? – с интересом посмотрел на меня комиссар. 

– По-французски значит «лестничный ум». 

– А! Ну да, эскалатор – лестница! – сообразил комиссар. – А она что – только говорит или думает так же? 

– Трудно сказать. Наверное, думает. 

– Это плохо. Подчиненные должны уважать начальство – тяготы служебные кажутся много легче. 

– Ага! – радостно заухмылялся я. – По себе я это давно заметил. 

Комиссар сказал: 

– Так что ты своим эскалаторным умом надумал?