И все это длилось какое-то незримое мгновение, потому что он, осмотрев меня, сказал спокойно и веско: 

– Здравствуйте, коли не шутите. С чем пожаловали? 

– Нужно мне инструмент один соорудить, – сказал я рвущимся голосом. – Вот посоветовали мне к вам обратиться. Возьметесь? 

– Смотря какой инструмент, – сказал он ровным голосом, но я мог дать голову в заклад, что у него дрогнула кустистая бровь. – Посмотреть надо… 

– А это пожалуйста, – и злобная веселая радость залила меня пружинистой силой. – Вот такой… 

Я протянул ему «фомку» – черную, зауженную с одного конца, с двумя короткими молниями у основания. Он молча сосредоточенно смотрел на «фомку», смотрел неподвижно, не шелохнувшись. 

– Ну что – возьметесь? Сговоримся? 

Он оторвался от «фомки», снова поднял на меня глаза, перевел взгляд на стоящую за моей спиной Лаврову и твердо сказал: 

– Значит, вы из МУРа? 

– Да! – весело подтвердил я. – Как, Степан Андреевич, есть нам о чем поговорить? 

Он усмехнулся, и на щеках его прыгнули тугие камни желваков: 

– С хорошим человеком завсегда есть о чем поговорить… 

– Например, о краже в квартире на Маяковской? 

– Правильно вести себя будешь, и об этом поговорим, – сказал он медленно, и в глазах его связанной птицей все время билась мысль – где выход? 

– Так я себя всегда правильно веду, – сказал я с придыханием. -Неправильно вел бы, к тебе, Степан Андреевич, в гости не попал бы. Понял? 

– Понял, – сказал он не спеша, спокойно. – Ты как вошел, я тебя сразу понял. Не должен был ты меня найти, да, видно, по-другому все построилось. 

И острый женский крик вдруг полоснул комнату, как ножом развалил он судорожную неторопливость нашего разговора, рванулся по углам, зазвенел в стеклах, дребезгом прошел по деталькам на столе и закатился, стих, обмяк в чуть слышное причитание: 

– Степушка, Степушка, что же натворил ты? Что же это происходит?.. 

Мельник повернул к жене тяжелую шишковатую голову, не вздрогнул, бровью не шевельнул, только глаза сощурил и сказал сердито: 

– Молчи, мать! И к нам пришло… Потом мне: 

– Моя это работа. Только милиционер в моем доме первый раз, жена ни сном, ни духом не ведала. Я все выдам сам. Можно обыск не делать? 

– Нет, – сказал я. – Нельзя. Вы позора боитесь, вам сейчас о другом думать надо. 

Он задумчиво посмотрел на меня, пожал плечами, равнодушно сказал: 

– А вообще-то, конечно, все равно. Срам фигой не прикроешь. Делайте чего хотите… 

Мчалось бешено время, мелькали лица, все время стоял гулкий надсадный шум, как в бане, ходили по дому милиционеры, переминались в углах понятые, под окнами стояла машина с радиотелефоном, и оттуда все время прибегал молоденький лейтенантик с телефонограммами и сообщениями, стоял треск и грохот от взламываемых половиц, простукивания стен, с лунатическим лицом ходил эксперт, осторожно двигая перед собой миноискатель, на очищенном от деталей столе светло лучились желтизной и алой эмалью лауреатские медали и ордена Полякова, золотой ключ от ворот Страсбурга обещал вход повсюду, тропической гирляндой змеилась цепь руководителя Токийского филармонического оркестра, замер в крутом развороте скрипичный платиновый ключ – награда Сиднейского музыкального общества, тускло мерцал почетный жетон победителя конкурса Изаи. Все суетились, что-то делали, и только мы с Мельником неподвижно сидели друг против друга и время от времени вяло перекидывались словами. 

– Все верну, дадут мне немного, – говорил он мне, а быть может, это он сам себя утешал таким образом, но я его не разуверял. – Первый раз это у меня, хозяину ущерба никакого, вот только милиции – хлопоты… 

Обыск заканчивался. 

Я перегнулся через стол и хрипло спросил Мельника: 

– Скрипка где? 

Он откинул голову, будто ему надо было меня внимательно рассмотреть, сказал удивленно: 

– Какая скрипка? 

– Деревянная! – сказал я. – Из черного футляра в шкафу. Куда скрипку дел? 

Мельник неторопливо покачал головой: 

– Не знаю. Не брал я скрипку. Зачем мне скрипка? Там добра без скрипки предостаточно было. А мне скрипка ни к чему – я ведь не скоморох. 

Мы посидели молча, потом я спросил его: 

– Мельник, вы прежде чем отвечать мне, подумайте… 

– А я всегда думаю, прежде чем говорить. 

– Вы кражу совершили один? 

На этот раз он точно думал, прежде чем ответить, и все-таки сказал так: 

– Один. Зачем мне компании? 

Мы снова долго молчали, и я вдруг подумал, что вся эта суета вокруг, весь этот беспорядок и нервозная толчея сильно похожи на ту обстановку, в которой мы проводили осмотр квартиры Полякова утром после кражи. 

– М-да, все возвращается на круги своя, – неожиданно для себя сказал я вслух. 

– Что? – не понял Мельник. 

– Да ничего. Дело в том, что вы мне врете, будто в одиночку кражу совершили. 

– А чего мне врать? – хмыкнул Мельник. – Это ведь кража, а не выигрыш в облигацию – все себе тащить. 

– И все-таки это так. Вам такая операция не по силам. Где скрипка? 

Мельник покачал головой: 

– Не брал я никакой скрипки… 

– Ну смотрите. 

Больше я здесь не был нужен. Теперь все пойдет накатанным, отработанным годами порядком – арестованного Мельника повезут в МУР, изъятые вещи опишут, соберут и упакуют для возвращения владельцу, имущество Мельника опечатают, следователь примет результаты оперативного розыска к производству, побегут дни и недели поиска соучастников Мельника. Скрипку «Страдивари» будут искать уже без меня. И нельзя будет даже прийти к Полякову с просьбой сыграть концерт Гаэтано Пуньяни, потому что колокола судьбы уже отгремели. Я нашел Минотавра в его гнусном лабиринте. Но не победил его – скрипки не было… 

Я подозвал Лаврову и продиктовал ей спецсообщение в Москву. 

"30октября арестован гр-н Мельник Степан Андреевич, 1908 года рождения, прож. в Мосч. обл., станция Голицыне, Огородная улица, д. 6… Мельник сознался в совершении кражи из квартиры нар. арт. СССР Л. О. Полякова и возвратил украденное имущество. Однако участие других лиц в преступлении Мельник отрицает и отказывается выдать похищенную скрипку «Страдивари», имеющую огромную материальную и культурную ценность. Предлагаю розыск продолжить.