– Ну, что, начнем собираться? – спросила Лаврова. 

– Пожалуй. У меня все готово. 

Лаврова открыла сейф и достала оттуда свой пистолет. Оттянула затвор, дослала в ствол патрон, слабо цокнул предохранитель, потом положила его в свою красивую лаковую сумочку. И это меня почему-то ужасно рассмешило. Я все хохотал и хохотал, и никак не мог остановиться, и хохотал все сильнее, а Лаврова с недоумением смотрела на меня, пытаясь взять в толк, что могло меня так развеселить, а мне было совсем невесело, и я никак не мог остановиться… 

– Глупо! Глупо! – орал я, захлебываясь собственным криком. – Это глупо, ужасно, что женщины ходят с пистолетом! Женщины должны носить пудру в сумке, а не пистолет! Люди вообще не должны носить пистолетов… 

По мостовой протарахтела скребком снегоуборочная машина, тяжело, с подвыванием заревел мотор автобуса на остановке, матовым бельмом засветилось окно. Все, день начался. 

На улице было совсем тепло и скользко. Снег падал хлопьями, большими и легкими, как облачка бадузановой пены. Он застревал в волосах, щекотно растекался на лице прохладными каплями, он пахнул елками, мандаринами, дождем. У подъезда уже стояла наша оперативная «Волга». Я сказал шоферу: «В Голицыне», откинулся на сиденье и мгновенно заснул. 

К десяти часам мы закончили осмотр всех мастерских и мелких цехов, где могли заниматься металлоремонтом или оказанием бытовых услуг, связанных со слесарными работами. Человека, похожего по приметам на «слесаря» и продавца магнитофона, не было. 

– Давайте обследуем еще комбинат бытового обслуживания,– сказала Лаврова, – и штурм придется прекратить. Я развел руками: 

– Придется переходить к длительной осаде. Участковые и местный оперсостав обследуют каждый дом, каждого жителя. Думаю, найдут. 

– Это при условии, что он здесь живет, – заметила Лаврова. – Он ведь может здесь только работать, а жить где-нибудь в Можайске. 

…– У нас двадцать шесть служащих, из них пятеро мужчин, – сказал нам директор комбината. – Вот их личные карточки, можете посмотреть. 

Пока я внимательно читал карточки и рассматривал фотографии, вошла бухгалтерша, попросила директора подписать ведомость на зарплату. Директор поставил на линованном листе замысловатую роспись, припечатал круглой печаткой и велел бухгалтерше ехать в банк засветло. 

– А то сейчас темнеет рано, всякое может случиться, – сказал он, покосившись на нас. Женщина вышла. Лаврова, сидевшая рядом со столом, спросила: 

– Сколько у вас работников? 

– Двадцать шесть. А что? – удивился директор. 

– А я вот обратила внимание, что в ведомости у вас двадцать восемь фамилий. Вы свою роспись прямо под двадцать восьмым номером поставили. 

Я поднял голову от бумаг. Директор засмеялся: 

– А-а, это! Так эти двое у нас не в штате. Они по договор/ работают. Растворова – педикюрша, она Дом творчества обслуживает, и Мельник, старикан наш. 

Лаврова бесстрастно, равнодушно спросила: 

– А что он делает, этот старикан ваш? 

– Да он все умеет. Но уже второй год на пенсии, по договору парикмахерский инструмент правит, точит, за оборудованием следит. Ему на постоянную работу нельзя – с пенсии снимут, вот он помаленьку подшибает, и нам это выгодно… 

Так же безразлично Лаврова задала вопрос: 

– А часы он может починить? 

– Конечно. Да что там часы! Он как Кулибин – все умеет. 

– А где живет этот Кулибин? – спросил я. 

– Да тут рядом – две улицы пройти. Огородная, дом 6. Домишко у него собственный… 

Домишко был как с рождественской открытки – весь засыпанный снегом, только дорожки от калитки чисто разметены, в пуховых шапках деревья, а над крышей прямая струя синего дыма из краснокирпичной трубы. 

Это был не домишко. Дом. Крепкий рубленый пятистенок под шиферной крышей, с жилой мансардой, многочисленные постройки виднелись за ровно выстриженным, припорошенным снегом фруктовым садом. И ровная рябь клубничных гряд. Добротное жилье работящего и сноровистого человека. 

Мы отворили калитку и сразу же из будки рванул на нас здоровенный нечесаный барбос, разматывая на всю длину пятиметровую ржавую цепь. Задыхаясь от собственного гундосого простуженного лая, пес отрезал вход в дом. 

Лаврова расстегнула сумочку. 

– Вы что?! – крикнул я. 

Она удивленно обернулась ко мне и достала шоколадную конфету, развернула фантик и бросила псу. Собака мгновенно, как по команде, стихла, обнюхала конфету, замотала щеткой-хвостом. Съела конфету и лениво пошла в будку. В окне дома мелькнуло лицо. 

– Идемте, – сказала Лаврова. 

Дверь, обитая черным дерматином с ровными рядками блестящих фигурных шляпок, распахнулась. Пожилая опрятная женщина в накинутом на плечи пальто спросила: 

– Вы насчет дачи на будущий год? 

– До сезона еще год почти, – сказал я. – Куда спешить? 

– Люди капитальные заранее этим заботятся, – сказала женщина, – И дешевле, и надежнее. Иди-ка сними дачу в мае! 

– Это верно, – согласился я. – Нам бы со Степаном Андреичем поговорить бы? Дома он? 

– А где же ему быть? Проходите, в горнице он чего-то мастерует… 

Мельник сидел за дощатым столом, заваленным какими-то деталями, проводами, инструментом. Он поднял на нас глаза, и я понял, что мы наконец встретились. 

Крупная лысая голова, нос, без малейшей ложбинки соединявшийся со лбом, мощная упрямая челюсть. И глаза – внимательные, щупающие, глубокие. 

– Здравствуйте, Степан Андреевич! – сказал я и удивился, что совсем не волнуюсь. Вот он, сидит передо мной на развале каких-то деталей. Минотавр. Чистенький, аккуратный старик, ловкий слесарь, простой, скромный Минотавр, укравший «Страдивари» и загнавший в могилу Иконникова. Вчера в это время Иконников был еще жив. А Поляков болеет до сих пор. О сроке назначенного концерта будет объявлено особо. Истекают серыми слезами бездонные глаза Евдокии Обольниковой. Это дар, призвание, долгое озарение. Кому-то нужен Каин для публичного кнутобоища. Колокола судьбы. Он человек тихий, у него специальность в руках. 

Сыщик, нашел вора?!.