– Может быть, – зевнул комиссар. – Но это ведь только домыслы. Как насчет конкретных фактов? 

– Старший следователь третьего отдела Сеня Камбург в таких случаях говорит: «Вы хочете фактов – их есть у меня!» Комиссар засмеялся: 

– Дело в том, что когда Сеня говорит, что у него есть факты, то им можно верить, как статьям УПК. Он, кстати говоря, по ночам всегда спит… 

– Ну и на здоровьице! Передо мной лежит схема, если хотите, то доложу сейчас. А нет – то завтра? – спросил я. 

Комиссар помолчал, видимо, устраивался поудобнее, потом сказал: 

– Давай сейчас. А то у тебя нервы плохие, до утра не дотерпишь, снова разбудишь… 

– Слушаюсь. В квартире Полякова нами был обнаружен билет 20-го маршрута троллейбуса, оторванный в кассе в ночь совершения кражи где-то на участке между платформой Беговой и площадью Маяковского. Это раз. 

– Волнующий факт, конечно, – сказал комиссар. 

– В почтовом ящике Полякова лежала телеграмма, отправленная из отделения связи на Беговой улице, напротив ипподрома. Можем предположить наличие связи? 

– Допустим, – осторожно заметил комиссар. 

– Анонимка, которой нас наводили на Иконникова, была отправлена из Кунцева. По штемпелю на конверте Лаврова это установила точно. 

– Сама установила? 

– Зачем? На Главпочтамте сообщили. Письмо, которое прислали Иконникову, ну то, которое я хотел изъять, было обработано в 45-м отделении связи, расположенном в зданииБелорусского вокзала. 

– А ты это откуда знаешь? – подозрительно спросил комиссар. 

– Мне его Иконников вместе с посмертным письмом переслал. Он пишет, что кто-то хотел воспользоваться им как щитом… 

– Что же ты об этом молчишь, ослиная башка? Я себе голову выламываю, как завтра защищать тебя, а ты со мной в молчанки играешь! У тебя что, не все дома, что ли? Лечиться надо тогда! 

– Наверное, – пожал я плечами. – Но это еще не все… 

– Ну давай, давай живее! Ты как на похоронах тянешь! 

– Мальчишки, битлы эти самые, что купили магнитофон, сошли на станции Одинцово… 

– Ну и что? От Одинцова до Голицына еще сколько остановок! 

– В том-то и дело, что нет. То есть остановки есть, но этот поезд сквозной – часы «пик». 

– Ты это точно проверил? 

– Конечно! Поезд уходит с Белорусского вокзала в 19.12, остановки -Москва-3, Беговая, Кунцево, Немчиновка, Одинцово и следующая – Голицыно. Вот и получается у нас трасса: Белорусский вокзал, Беговая – с ответвлением на троллейбус, это удобная пересадка, Кунцево, в Одинцове ребята сошли, а продавец магнитофона уехал дальше. А дальше у нас только станция Голицыно. 

– Хорошо, а в Голицыне что делать будешь? 

– Ну, Голицыно – это не Москва. Это не восемь миллионов с пригородами. Да и зацепка там есть… 

– Какая еще зацепка? 

– В архивных делах, которые я перечитал, дважды упоминается мастер, изготовлявший воровской инструмент. Обвиняемые знают его в лицо и кличку -"Часовщик". Где живет,фамилия – ничего не известно, но один из них высказывает предположение, что кличка идет от профессии. 

Комиссар долго молчал, я слышал, как он вновь закурил, сигарета, видимо, не горела, и он шумно, тяжело пыхтел в микрофон. Затем спросил: 

– Стас, ты понимаешь, что даже в случае успеха это не решение вопроса. Это только успешный ввод в дело. Он ведь скорее всего не вор, а только пособник – если это мастер. Насколько я знаю таких хмырей, он сам на кражу никогда не пойдет. Он человек тихий, у него специальность в руках… 

– Да, понимаю. Но тому, кто примет у меня дело, надо будет уже воевать не с призраками, а с живой, реальной сволочью. Это всегда проще… 

– Да, сынок, это верно. Ну что, пожелать тебе ни пуха ни пера? 

– Не надо. Вы же мой начальник – к черту посылать неудобно. 

Комиссар засмеялся: 

– Если для пользы дела и неофициально, то ничего… Желаю тебе удачи. 

– Спасибо. Спокойной вам ночи. 

– Вот это уж вряд ли у меня получится. Ну, давай… И положил трубку. 

– Снег идет на улице, – сказала Лаврова. Она стояла у окна, прижав лицо к стеклу, прикрывая с боков ладонями глаза, как шторками, чтобы не мешал свет лампы. Я щелкнул тумблером выключателя, свет в кабинете погас, все стало вокруг сине, таинственно, призрачно, исчезла канцелярская убогость комнаты, потому что из окна плыл дымный снежный туман, растворяя теплую темноту белесыми мерцающими мазками. 

Я встал из-за стола, тоже подошел к окну и увидел, что вся Петровка завалена снегом. Снег был везде – на деревьях в Эрмитаже, на крышах домов, нетронутой целиной убаюкивал тротуары, а на мостовой редкими машинами были проложены две ровные аккуратные колеи, черневшие в этой сияющей белизне, как нотные линейки, Еще горели ночные фонари и от этого снег фиолетово мерцал. 

В коробке радиодинамика что-то прошелестело, будто кто-то вздохнул во весь эфир, и комнату заполнил тихий четкий бой метронома. Мы стояли с Лавровой у окна, смотрели на снег, и метроном раскачивал тишину, как ровная зыбь бьет парусник в море, и от этого еще сильнее хотелось спать. И эти пять минут радиопроверки в темной комнате уокна, выходящего на пустынную заснеженную улицу, где каждая секунда была выделена и заверена ударом метронома, почему-то сблизили нас больше, чем целый год совместной работы. 

В динамике послышался щелчок, и бодрый женский голос, звонкий, веселый и в то же время торжественно-официальный – будто и не было этой бесконечной ночи и на улице сейчас яростный апрельский рассвет, а не сиреневая снежная мглистость – сказал: 

– С добрым утром, дорогие товарищи! Московское время – шесть часов. Сегодня – 30 октября 1970 года, пятница… 

Лаврова отошла от окна и зажгла свет, и все химеры этого предрассветного мгновения, окутанные первым снегом, слабой синевой, усталостью ожидания, качающейся тишиной, – все исчезло.