– А как же? – удивилась она. – У начальства нашего работа тоже ненормированная… 

Я посмотрел на нее, усмехнулся: 

– Если все это закончится пшиком, то на мою голову, помимо громов руководящих, еще обрушится и приличный позор… 

– Что делать?-пожала она плечами. – В нашей работе присутствует всегда элемент риска. 

– Значит, я звоню? – потоптался я последний раз у черты. 

– Обязательно, – отрезала Лаврова путь к отступлению. 

Я набрал семь цифр домашнего номера комиссара и, когда раздался первый гудок, я почувствовал себя, как мальчишка, только что выбивший стекло, а хозяева еще не выбежали во двор, но все видели, что это сделал я, и некуда убежать, пройдет несколько мгновений, и меня начнут долго, унизительно и больно драть за уши. Прозвучал еще один, второй, третий гудок… 

– Наверное, его нет дома, – сказал я. Лаврова покачала головой, спокойно сказала: 

– Держите, держите трубку. Он спит. Судя по его животику, он поздно ужинает и сразу ложится спать. 

– Устает он сильно, – сказал я, будто животик комиссара нуждался в моей защите. 

– Трусите? – спросила она сочувственно. 

– Не очень, но… 

Гудок прервался на середине, и я успел почему-то подумать, что на телефонной станции запрещают снимать трубку во время звонка. 

– Слушаю… – я узнал голос комиссара. 

– Извините, пожалуйста, это Тихонов говорит. Я вас разбудил, наверное? 

– Ты бы часа в четыре поинтересовался этим. Было бы уместнее… 

Голос комиссара был сиплый, размазанный, просоночный, не было в нем обычных жестких ехидных нот. Я представил себе, как он стоит у телефона в пижаме, босиком, ежится от холода, а белые его волосы взбиты со сна на затылке хохолком. И красные складки-рубцы от подушки на щеке… 

– Сколько времени сейчас? – спросил комиссар. – Темно, как у негра в животе. 

– Пять минут второго… 

– А-а, черт! – с досадой сказал он. – Снова придется снотворное принимать. А чего тебе неймется? 

– Я по делу. 

– А до утра твое дело не терпело? Ты из дому? 

– Нет, я еще на Петровке, Лаврова со мной. Комиссар весело хмыкнул: 

– Эх, Тихонов, мне бы твои годы, я бы знал, где по ночам с интересной девушкой… Так ты чего меня поднял? 

– У нас есть соображения, как выйти на вора… 

– Вот утром бы и сообщил свои соображения. 

– Утром меня могут отстранить от дела. 

– Ложкой не нахлебался, языком не налижешься. И ты меня не проверяй пробными шарами – знаешь ведь, не я один этот вопрос решаю. 

– Я и не проверяю. Я хочу успеть сам поймать эту сволочь. 

– Дело почтенное, – снова хмыкнул комиссар. – Подожди, я сигарету возьму… 

Громыхнула на столике трубка, и стало тихо. Лаврова спросила: 

– Бушует? 

– Ничего, терпимо. Надо, чтобы он совсем проснулся. На другом конце провода раздался шорох, стук, комиссар взял трубку. 

– Слушай, – сказал он. – Я ведь тебе велел идти домой отдыхать. Ты почему моих приказов не исполняешь? 

– Официального приказа о моем отстранении еще не было, а свое рабочее время я волен распределять по усмотрению. 

– Ну и глупо! Хороший сыщик должен много думать, а для этого надо крепко спать по ночам. Дураки да алхимики по ночам колобродят. 

– У вас нервы здоровые, – сказал я. 

– Нервы? – переспросил он. – Ничего. Нормальные нервы. С плохими нервами я бы от вас всех давно в психбольницу угодил. Так что у тебя там? 

– Помните, вы мне про вора Калаганина рассказывали? 

– Ну? 

– Вы его на место в машине вывозили? В Серпухов? 

– Нет. На электричке. 

– А почему? 

– Слушай, Тихонов, ты мне докладывать соображения позвонил или у тебя телефонный допрос запланирован? 

– Докладывать. Но у меня тут одно место не складывается. Так почему на электричке? 

– Не помню. Машины, наверное, не было. Я ведь тогда не начальником МУРа был, в твоей шкуре бегал, и с машинами было небогато. 

– С Курского вокзала? – спросил я упавшим голосом. 

– С Курского? – стал вспоминать комиссар. – Нет, подожди, подожди, с Белорусского мы его везли.,. 

– В Серпухов – с Белорусского? Это же другая линия! Комиссар помолчал, почмокал губами, раскуривая гаснущую сигарету, отчетливо раздался щелчок зажигалки. 

– . Вспомнил, – сказал твердо комиссар. – Вот сейчас все вспомнил. Мы его повезли на электричке, потому что он сказал, что был там один раз и сможет сориентироваться только, если повторит в точности весь маршрут. А ездил, мол, он с Белорусского вокзала в Серпухов… 

– Так Серпухов же по Курской железной дороге, – продолжал я «выводить» комиссара. 

– Да. Но от Белорусского пиния идет через город, мимо Станколита, по Комсомольской окружной до Курского вокзала, а далее – по маршруту следования. Хочешь – в Серпухов, хочешь – в Гагры… 

– А вы знаете, почему вас Калаганин повез с Белорусского? 

– Ну-ка, ну-ка, оживи тени ушедших… 

– Калаганин в отличие от меня знал, что Курский и Белорусский вокзалы соединяются городской веткой, и неоднократно ездил по ней. В материалах дела есть допрос свидетельницы Клавдии Степаньшиной, его любовницы, у которой он регулярно бывал. Задолго до всех этих событий она была выселена из Москвы и проживала на станции Козине– сто третий километр Курской дороги. И ездил Калаганин не от Курского вокзала к Белорусскому, а в обратном направлении. От Степаньшиной он ездил на Белорусский вокзал и оттуда – далее… 

– Почему? – заинтересовался комиссар. 

– А там проживает мастер воровского инструмента. Скорее всего на станции Голицыно. 

– Соображения? – четко осведомился комиссар. 

– Я вновь внимательно прочитал ваше дело и понял, что действительно был там момент, когда Калаганин был близок к откровенности. 

– Ну, спасибо за признание моих скромных заслуг, – усмехнулся где-то там, далеко, комиссар, но я и здесь увидел сумеречный блеск его золотых зубов. 

– Не стоит, – сказал я дерзко, – я думаю, что, если бы вы его прямо ночью повезли к мастеру, он бы сдал его. Он всю ночь думал, мне кажется, он сомневался до последнейминуты, пока не привез вас на вокзал. И там окончательно передумал или испугался, в общем, сейчас мы уже этого не узнаем. Важно, что он решил не сдавать мастера, И тут,по линейной логике испуга, он принял обратное решение, а поскольку вы были уже на вокзале -оно было единственным: он повез вас в противоположную сторону…