– Пришли с рассыльным, будь другом… 

Лаврова дождалась, пока я положу трубку, и спросила: 

– Но ведь расследование установит, что вы действовали правильно, так ведь? 

– Не обязательно, – покачал я головой. 

– То есть как это? 

– В лучшем случае установят, что моя вина в смерти Иконникова не доказана. А между недоказанной виной и доказанной невиновностью – большая разница. 

– Не понимаю я все-таки, почему вы должны доказывать свою невиновность, – медленно сказала Лаврова. 

– Не понимаете? А вот представьте себе, что Иконников оставил записку, в которой называет меня виновником своей смерти. 

А это вполне может быть – мы расстались с ним очень плохо. И было это третьего дня… 

_Но это только голословное утверждение, ничем и нигде не подтвержденное. Вам не может быть отказано в доверии на почве такого вздора… 

– И, надеюсь, не будет отказано. Но от дела отстранят. В нем появился душок… 

В дверь постучали, вошел старшина из дежурной части, протянул мне конверт, козырнул и отправился восвояси. Письмо без обратного адреса -"Петровка, 38, инспектору МУРа Тихонову". Лаврова спросила: 

– Будем собираться по домам? 

– Одевайтесь, я тоже сейчас иду, – разорвал конверт и увидел, что в нем лежит листок бумаги и еще один конверт, мельком пробежал листок, от волнения ничего не понял. Руки тряслись, прыгали, буквы двоились перед глазами, и смысл, как в плохо наведенном объективе, расслаивался, смазывался, пропадал. И откуда-то издалека донесся ватный мятый голос Лавровой: 

– Что с вами?!. 

– Ничего, ничего, – я растирал ладонями враз озябшее лицо, пытаясь остановить бешеный грохот в висках, заставить его стихнуть, умолкнуть, оставить меня в покое. 

Я получил письмо от мертвого уже человека. 

"Сервантес в аналогичной ситуации написал: «Я не отрекусь от истины, даже если у меня нет сил ее защищать». У меня нет сил защищать истину, нет сил защищать себя, да и желания нет. Когда вы получите письмо, то вам уже будет известно, что болезнь «тэдиум витэ» необратима. 

Не вздумайте только, что я ухожу из-за вас. Я ведь к «Страдивари» не имею никакого отношения. Просто я прожил глупую беспутную жизнь, израсходовал, истратил себя на какую-то ерунду, пустяки. Но люди вокруг меня составили о моей личности неправильное представление – одни думали обо мне лучше, а другие хуже, чем я есть на самом деле. И понять меня до конца смог только один, неизвестный мне человек, который использовал меня как щит во всей этой истории с кражей скрипки. Я не знаю его, но утверждаю, что это исключительно умный и плохой человек, если он сумел так все точно рассчитать. Одного он не смог предусмотреть – этого письма и «тэдиум витэ». Я старый, слабый и – чего скрывать – совсем немужественный человек. Болезнь зашла далеко, и мне легче умереть, чем вынести позор уголовного преследования. 

Попрошу вас поклониться Левушке, извиниться за все мои глупости и сказать ему, что я умираю, почитая его как великого человека и музыкального гения, равного в истории Пьеру Гавинье. 

И еще: попросите Левушку, если, конечно, захотите, пусть сыграет он вам Второй концерт Пуньяни. Мне это будет реквием, а для вас – колокола судьбы, и не услышать вы ихне сможете, потому что я обманывал вас, когда говорил, что сыщик может быть восемнадцатым. Человек должен стремиться быть всегда первым, иначе вообще нет смысла жить. Я уже больше ни в чем не смогу быть первым. Прощайте. 

Павел Иконников, 

29октября, 9 ч. 15 мин.". 

Письмо было написано двенадцать часов назад, утром, когда Иконников уходил на работу, на встречу с голубым крайтом. А конверт внутри письма был тот самый, что держал в руках два дня назад Бабайцев – «Филоновой для П. П. Иконникова». Я раскрыл конверт и вытащил коротенькую записку: «П. П.! Все в порядке. Шарманка на месте. Сижу тихо, жду указаний». 

Текст был написан длинными, плавными и все-таки неровными буквами -такие литеры получаются от писания левой рукой. Вот и все, что пришло мне с вечерней почтой. 

Письмо оглушило меня. В сумраке сознания бродили какие-то неясные силуэты, звучали обрывки слов, мелькали стертые видения воспоминаний, все перемешалось, исковеркалось, разрушилось, исчезло. 

Долго плавал я в пустоте вязкого бессмыслия, и тишина была заполнена тусклым желтым светом, горечью, стыдом, досадой, запахом старых чернил и жженого сургуча. Изнурительно дребезжало стекло фрамуги, еле ощутимо стелился аромат духов Лавровой, два конверта, два листа бумаги лежали передо мной на стопе, и я не мог оторвать от них взгляд, они гипнотизировали меня, давили, как пальцами, на глаза, вжимая их силой в череп, и тяжелая глухая боль тупо ухала в затылке. 

Не знаю, сколько я сидел так, и когда заговорил, голос у меня был хриплый, дребезжащий, как стекло в заветренном окне: 

– С нами ведет игру бандит. Исключительной силы и воли. Я с таким еще не встречался. Вы это понимаете? 

– Я вам верю, – сказала Лаврова. 

– Я должен его взять сам. Иначе… Ну, сами понимаете. Это вопрос моей чести. 

Лаврова молча кивнула. 

– И времени у меня совсем мало. Завтра меня уже вызовут з Особую инспекцию. Я должен успеть до приказа о моем отстранении. 

– Что делать? – коротко спросила Лена. 

Я посмотрел на нее, и мне ужасно захотелось сказать ей что-нибудь теплое, благодарное, но ничего не придумал, и обстановка не подходила, да и времени на все эти разговоры уже не было. Поэтому я только попросил: 

– Позвоните домой и скажите, что сегодня задержитесь… 

– Есть идеи? – спросила она совершенно спокойно, твердым голосом, будто ничего у нас тут и не происходило и не вели мы ни о чем разговоров. 

– Да. Мне кажется, я нашел ключ поиска. Если это не совпадение, то я еще успею… Вам сейчас надо будет поехать на Главпочтамт… 

Лаврова приехала около полуночи. Азарт погони уже охватил ее, следов долгого утомительного дня было незаметно – она выглядела свежей и веселой. 

– Ну? – нетерпеливо спросил я. 

– Все в норме. Отклонений от маршрута не наблюдается. 

– Будем беспокоить начальство?