– Вы ему верите? – спросила Лаврова после того, как увели Обольникова. 

– Трудно сказать. Но это может быть правдой. 

– И я допускаю, что он говорит правду. Но… – она замерла в нерешительности. 

– Что «но»? – спросил я. 

– Я боюсь, что мы сами хотим ему найти лазейку. 

– Не понял. 

– Мы похожи на детей, разобравших из любопытства будильник. Потом собрали снова, но остались почему-то лишние детали. А часы не ходят… 

– Обольников – лишняя деталь? – ничего не выражающим голосом поинтересовался я. 

– Во всяком случае, он выпадает из той схемы, при которой часы могли бы ходить. Так как мы это себе представляем… 

– Не знаю, – покачал я головой. – Ребята, купившие магнитофон, дали словесный портрет продавца. Очень подробный. Я отрабатывал с ними сам на фотороботе. 

– Иконников? – подалась ко мне Лаврова. 

– Нет. Скорее «слесарь». А сейчас звонил Бабайцев и сказал, что пришло в адрес Филоновой на имя Иконникова письмо. 

– Что вы собираетесь делать? 

– Ждать. Сегодня Филонова отдаст письмо Иконникову. Он должен будет сделать ход… 

– А почему вы должны ждать его следующего хода? – сказала с вызовом Лаврова. 

– Потому что у меня нет другого пути. Как говорят шахматисты, нет активной игры. Комиссар не разрешил перлюстрацию. 

– Честно говоря, мне это тоже не очень нравилось. Я зло засмеялся: 

– А мне, например, доставляет огромное удовольствие чтение чужих писем. Особенно интимных, с клубничкой… Лаврова покраснела: 

– Вы напрасно обиделись. Я вовсе не это имела в виду. Просто я неправильно выразилась… 

– Я так и понял. Вот давайте подумаем над оперативными мероприятиями, которые бы вам нравились… 

Зазвонил телефон, я снял трубку и услышал голос комиссара: 

– Тихонов? Зайди ко мне. 

– Слушаюсь. 

– И захвати с собой «фомку», которую вы изъяли на месте происшествия. 

– Хорошо, – сказал я, но понять не мог никак – зачем это комиссару понадобилась -"фомка"? 

Он поднял голову, взглянул на меня поверх очков и молча кивнул на стул – садись. А сам по-прежнему читал какое-то уголовное дело. Читал он, наверное, давно, потому что между страниц тома лежали листочки закладок с какими-то пометками. Я сидел, смотрел, как он шевелит толстыми губами при чтении, и мне почему-то хотелось, чтобы, перелистывая страницы, он муслил палец, но комиссар палец не муслил, а только внимательно, медленно читал листы старого дела, смешно подергивая носом и почесывая карандашом висок. Время от времени он посматривал на меня поверх стекол очков быстрым косым взглядом, и мне тогда казалось, будто он знает обо мне что-то такое, чего бы я не хотел, чтобы он знал, а он все-таки узнал и вот теперь неодобрительно посматривает на меня, обдумывая, как бы сделать мне разнос повнушительней. Читал он довольно долго, потом захлопнул папку, снял с переносицы и положил на стол очки. 

– Я твой рапорт прочитал, – сказал он, будто отложил в сторону не толстый том уголовного дела, в листочек с моей докладной запиской о приходе Иконникова. – Ты как думаешь, он зачем приходил? 

И этим вопросом сразу отмел все мои сомнения. 

– Я полагаю, это была разведка боем. Комиссар усмехнулся: 

– Большая смелость нужна для разведки боем. Девять из десяти разведчиков в такой операции погибали. 

– В данном случае мне кажется, что это была храбрость отчаяния. Ужас неизвестности стал невыносим. 

– Ты же говоришь, что он умный мужик. Должен был понимать, что нового не узнает, – сказал комиссар. 

– Его новое и не интересовало. Он хотел понять, правильно ли мы ищем. 

– Всякая информация – это уже новое. 

– Да, – согласился я. – То письмо, что вы получили, похоже, настоящее. 

Я подробно рассказал о звонке Бабайцева. Заканчивая, спросил: 

– Ваша точка зрения неизменна? Комиссар кивнул: 

– Так точно. Может быть, это действительно депеша, о которой сообщалось в анонимке. А если это приглашение в гости – тогда как? Извинимся? Так тебе, по существу, уже один раз пришлось перед ним извиняться. Не надо перебарщивать по этой части. 

– Но я не вижу другого выхода, – развел я руками. – Если отпадает Обольников, а против Иконникова мы не имеем прямых доказательств, то… 

– То что? 

– Остается неуловимый «слесарь». Но искать его по словесному портрету мы можем года два. Или три. И на скрипке придется поставить крест. 

Комиссар пригладил ладонью свои белесые волосы, надел очки и посмотрел на меня поверх стекол. 

– Есть такая детская игра «сыщик, ищи вора». Пишут на бумажечках -"царь", «сыщик», «палач», «вор» – подкидывают их вверх, и кому что достается, тот и должен это выполнять. Самая непыльная работа у царя. А сыщик должен угадать вора. Ну а если ошибется и ткнет пальцем в другого, то ему самому вместо вора палач вкатывает горячих и холодных. Знаешь такую игру? 

– Знаю, – сказал я. – Но там роль каждому подбирает случай. Как повезет… 

– Вот именно. Ты-то здесь служишь не случайно. И, пожалуйста, не делай себе поблажек. 

– Я не делаю себе поблажек, – сказал я, сдерживая раздражение. – Но я продумал уже все возможные комбинации и ничего придумать не могу… 

– Все? – удивился комиссар, весело, ехидно удивился он. – Все возможные варианты даже Келдыш на своих счетных машинах не может продумать… 

– Ну а я не Келдыш и машин нет у меня. Два полушария, и то не больно могучих, – сказал я и увидел, что комиссар с усмешкой смотрит на «фомку», которую я держу в руках. Чувство ужасного, унизительного бессилия охватило меня, досады на ленивую нерасторопность мозга нашего, слабость его и косность. Я смотрел в глаза комиссара – бесцветные серо-зеленые глазки, с редкими белесыми ресничками на тяжелых набрякших веках, ехидные, умные глаза, веселые и злые, и понимал, что «фомка», которую я держу в руках, -ключ, отмычка к делу, и не мог найти в нем щелки, куда можно было бы подсунуть зауженный наконечник «фомки», черной закаленной железяки с клеймом – двумя короткими давлеными молниями.