– Заходите в подсобку, здесь показывать неудобно, – сказал Севастьянов, пропуская их в дверь, задернутую плюшевым занавесом. Комов с выпученными глазами замер у стойки. Севастьянов зыркнул на него и показал на вход. Комов лунатическим шагом подошел к двери, задвинул щеколду и повесил табличку «Закрыто». 

Ребята вошли в подсобку и вместо магнитофона увидели меня. Они удивленно обернулись, но за их спиной вплотную стоял Севастьянов. 

– Руки вверх, – сказал я тихо. – Ну-ка, ну-ка, руки вверх! 

Ребята с остекленевшими лицами стали медленно, как во сне, поднимать руки. Севастьянов ощупал у них по очереди карманы, складки брюк – ножей и кастетов не было. 

– Теперь руки можно опустить, – сказал он. – И присаживайтесь к столу… 

Не давая им передохнуть, я достал из-под стола магнитофон: 

– Это ваша вещь? 

Не произнеся ни слова, они согласно, в такт, как заводные, утвердительно кивнули, 

– Чья именно? Твоя? Или твоя? – ткнул я их по очереди пальцем в грудь 

– Общая, – сказал старший и, опасаясь, что я не понял, пояснил: -Моя и его… 

– Где взяли? 

– Ккупили, – ответил он, заикаясь от волнения, и со своими длинными каштановыми патлами волос он был совсем не похож на вора, а скорее напоминал рослую девочку-старшеклассницу. 

– Где? 

– В электричке… 

– Когда? 

– Позавчера… 

"СПРАВКА  

…Несовершеннолетние Александр Булавин и Константин Дьяков в предварительном объяснении, а затем допрошенные в Московском уголовном розыске, в присутствии педагога Сутыриной К. Н. показали, что магнитофон они купили у незнакомого им мужчины в пригородном поезде. 

Подробный словесный портрет продавца прилагается. 

По месту жительства Булавин и Дьяков характеризуются благоприятно, судимостей, приводов, компрометирующих действий не было. Булавин и Дьяков работают учениками автослесаря в 12-й автобазе Главмосавтотранса, одновременно продолжают учебу в 9-м классе 119-й школы рабочей молодежи; поведение и успеваемость хорошие. По месту работы характеризуются как любознательные и порядочные ребята, быстро овладевающие профессией, общественно активные, члены народной дружины…" 

По описанию ребят человек, продавший им магнитофон, был сильно похож на слесаря, «ремонтировавшего» замок у Полякова незадолго перед кражей. Я вошел к Лавровой, которая с утра допрашивала Обольникова. 

Два дня в КПЗ подействовали на Обольникова удручающе. Он вытирал рукавом нос и слезоточивым голосом говорил: 

– Ну, накажите меня, виноват я. Ну, дурак, глупый я человек, темный, от болезни происходят у меня в мозгу затемнения. Но в тюрьме-то не за что держать меня… 

– А куда вас – в санаторий? – спросила Лаврова. – Даже если мы вам поверим, то преступление вы все равно совершили. Вот расскажите инспектору Тихонову о своих художествах, послушаем, что он скажет… 

Обольников повернулся ко мне и приготовился сбросить на меня обвал жалоб и стенаний. Но тут зазвонил телефон. 

– Тихонов у аппарата. 

– Здравия желаю! Это Бабайцев вас приветствует… 

– День добрый. Что же вы мне про рыжего-то ничего не сообщили? 

Бабайцев заторопился, слова-монетки градом застучали в мембрану: 

– Так я вам вчера раз десять звонил, никак поймать на месте не мог. Позавчера вечером он к Филоновой приходил. А сегодня спускаюсь в почтовый ящик за газетами, гляжу – Филоновой письмо с припиской на конверте: «для П. П. Иконникова»… 

– А раньше никогда таких писем не приходило? 

– Ни разу не видел, – сказал Бабайцев. – Обычно почту вынимаю из ящика я, и никогда не видел. Но почему еще обратил я снимание на письмо на это – адрес написан вроде бы детской рукой или малограмотным – все буквы квадратные… 

Вот она, депеша, о которой сообщалось в анонимке. Скорее всего об этом письме и шла речь. Может быть, в бумажном конверте лежит ключ ко всему этому делу? Как же узнать, что там написано? 

– Алло, вы меня слушаете? – зазвучал издалека голос Ба-байцева. 

– Да, слушаю. А что с письмом сделали? 

– Ничего не сделал. Филонова же на работе! Это я сегодня выходной. Письмо у меня пока. Может быть, привезти его вам? – спросил Бабайцев. 

Я вспомнил комиссара и усмехнулся: 

– Не стоит. Пускай уж письмо идет к адресату. 

– Как? – не понял Бабайцев. 

– Обычно. Отдайте его Филоновой – и все. Спасибо вам за информацию… 

Я смотрел в длинное вытянутое лицо Обольникова, который по-рыбьи беззвучно разевал и закрывал кривую прорезь рта, а дряблые желвачки ходили по его щекам, и глаза – круглые маленькие скважины – двустволкой целились в меня, и никак не мог сообразить: он – слесарь – депеша – Иконников -работает такая цепь или это бессмысленный набор никак не связанных между собой людей? 

– Рассказывайте, Обольников… 

– А что рассказывать? Я ведь и не могу ничего нового рассказать, потому как я же не обманывал вас раньше, а только ради истины общей хотел так сообщить вам обо всем моем поведении и жизни, чтобы не складывалось у вас мнения, что Обольников хочет на дармовщину прожить или как-то без благодарности попользоваться чужим… – и всю эту галиматью он бормотал заунывным плачущим голосом, захлебывая воздух, пришепетывая и глотая концы предложений. 

– Ну-ка, остановитесь, Обольников, – сказал я. – Либо вы будете разговаривать как человек, либо я вас отправлю обратно в камеру. Вот где у меня стоят ваши штучки, – провел я рукой по горлу. 

Обольников похлопал веками и заговорил нормальным голосом: 

– Дело в том, что решил я принести свои чистосердечные показания в расчете на вашу совестливость и сознательность, поскольку признание мое есть главная смягчающая причина в слабом состоянии моего здоровья. 

– Давайте приносите свои показания, – сказал я равнодушно. 

Мое безразличие, видимо, несколько обескуражило Обольни-кова, и он стал быстро говорить: 

– Я ведь был в квартире у скрыпача… 

– Мы это знаем. Дальше… 

– Только не воровал я ничего оттуда… 

– А что, на экскурсию ходили? 

– Вроде бы этого, – подтвердил Обольников. – В болезненном состоянии организма находился я в тот вечер.