Он работал с рассвета до заката, и на стенах одна за одной выстраивались все новые и новые золотистые скрипки и коричневые, тускло светящиеся виолончели, дымящиесясветом альты, и число их все росло, потому что ни одна из них не покидала своего дома. Инструменты Страдивари не покупали. Денежные люди не давали ему заказов, а продавать их как базарные мандолины Антонио не мог – один материал стоил дороже. На деньги, что дал ему Амати, он купил дом и прекрасного дерева, и теперь не было ни денег, ни заказчиков. Антонио готов был пока работать бесплатно, только бы окупить стоимость материала, но и это было слишком дорого – желающих купить скрипку хотя бы за два пистоля не находилось. 

К вечеру, когда пальцы рук начинали дрожать от усталости, а глаза слабели от напряжения, Антонио бесцельно слонялся по мастерской взад и вперед, восемь шагов туда, восемь обратно, брал со стены инструменты, гладил их, рассматривал снова и снова, проводил пальцем по тугим жилам струн, недоуменно хмыкал – они ведь ничем не отличаются от инструментов Никколо Амати. Почему же у старого мастера заказывают скрипки за многие месяцы вперед – желающих слишком много, а у него уже собрался здесь целый склад? Разве голос моих скрипок слаб? Или не поют они светло и нежно? А резной завиток не держит ли глаз своей красотой и изяществом? Не дышит ли каждая жилка дерева, видная на просвет, в золотисто-зеркальном лаке? Так что же нужно еще мастеру для удачи? Может быть, немного счастья? Простого глупого везения? Или вся его удача раз и навсегда исчерпана подаренным ему от природы талантом? Разве талант всегда должен быть неудачлив? 

Не мог ответить себе Страдивари и ложился с сумерками спать, потому что вставать надо было рано. 

Родился первенец – Паоло. Через год родился второй сын – Джузеппе. Но больше не обещал Страдивари своей жене дворца, потому что лавочник Квадрелли сказал, что будет давать в долг только до рождества. А потом придет с судьей и заберет за долги все скрипки, чтобы за весь этот деревянный хлам выручить хоть три дуката. И дети уже не радовали Антонио, потому что нет горше муки для детей, чем бестолковый и бездарный неудачник-отец. И ничего не менялось, только зимой вместо полотняного колпака Страдивари надевал шерстяной и так же, не разгибаясь, с утра до вечера строгал, пилил, клеил, варил свои краски и лаки. Иногда удавалось за бесценок сбыть какому-нибудь заезжему человеку скрипку, и это оттягивало конец. Годы тянулись за годами, сгорбился немного Антонио, ударила инеем первая седина в жесткую его шевелюру давно не стриженных волос. Незаметно быстро стала стареть тихая Франческа, и, взглядывая на нее, Антонио с отчаянием думал о том, что ей только-только к тридцати… В доме было голодно, тихо, нищета и безнадежность совсем задушили их. И единственно, что радовало глаз, это все новые и новые инструменты. В них было столько звука, веселья, красоты, ласкового света, что никак невозможно было поверить, будто их сделал отчаявшийся мастер, за спиной которого ныли полуголодные дети… 

Счастье, удача, вот то самое везение, о котором столько раздумывал Антонио, явилось в дом в лице круглого, все время ухмыляющегося и непрерывно облизывающего красные толстые губы французика по фамилии Дювернуа. 

Цепким, быстрым глазом он осмотрел убожество «Каса дель Пескаторе» и сказал: 

– Я хочу для пробы купить несколько ваших инструментов. Мне рекомендовал вас Амати. 

Хваткой, ловкой рукой, опытным взглядом он мгновенно выбрал три скрипки, виолончель и альт и назначил цену – по два пистоля. 

– Но за такой же инструмент вы заплатите Амати по тысяче пистолей! -с гневом и болью вскричал Страдивари. 

– Два пистоля – это четыре золотых дуката, – ухмыляясь, сказал Дювернуа. – Огромные деньги. А тысяча пистолей – еще больше. Но Амати известен всему миру. А вы кто такой? Вас нет. Пар, облачко. Фу! – и вас нет. 

– Но вы же понимаете в этом и видите, что мои инструменты не хуже. Послушайте звук, взгляните на отделку, – тихо, просительно сказал Страдивари. – Разве они хуже? 

– Думаю, что вот этот альтик и получше будет, – сказал Дювернуа и облизнулся. – Особенно, если внутри на деке написать – Никколо Амати. Станьте Амати – и ваши инструменты будут стоить много дороже, чем его. 

– Но я Страдивари и не хочу быть Амати, – устало пробормотал Антонио. 

– Вам это и не удастся, – засмеялся француз. – Второй Амати никому не нужен. У вас есть только один выход – стать выше Амати, иначе вы останетесь на всю жизнь никем. Значит, договорились – два пистоля. А пока вы не стали выше Амати – это хорошая цена… 

*** 

Битлы, сдавшие в ремонт краденый магнитофон «Филипс», были задержаны в десять пятнадцать. Двое лохматых парней в расклешенных брюках, украшенных внизу какими-то пряжками и цепочками, ввалились в мастерскую и еще от дверей заорали Комову: 

– Готов? 

Не знаю, каким был мастером и приемщиком Комов, но актер он оказался слабоватый. Нервы у него совсем неважные были. Вместо того чтобы пригласить их в подсобную комнату, он вдруг стал лепить отсебятину: 

– Значит… это… как его… тут фрикцион… За пятерку наломаешься… а потом… Интересно было бы знать, где достать такую машину… 

– Чего-чего? – спросил один из парней. 

Я понял, что мы на грани прогара. Невыспавшийся, недовольный Севастьянов понял это раньше меня, потому что он уже выскочил из подсобной комнаты, где мы стояли, и сказал ребятам: 

– Привет, отцы. 

– Привет, – сказали они и повернулись снова к Комову. – Так ты что, не сделал маг? 

– Я его сделал, – сказал Севастьянов. – У него опыта не хватает. 

Ребята насторожились. 

– Ничего мы не знаем, – сказал тот, что постарше. – Мы с ним договаривались и пятерку заплатили вперед. А вы тут делитесь, как хотите, -больше все равно не дадим. Я бы сам намотал мотор, проволоки, жаль, нет. 

Севастьянов засмеялся: 

– А я разве еще у тебя прошу? Просто сам делал, сам товар хочу отдать. 

Напряжение сошло с их лиц: 

– Ну, это пожалуйста…