– Это слишком длинный и кружной путь. 

Я пожал плечами: 

– У меня нет другого. 

Иконников побарабанил задумчиво пальцами по столу, рассеянно сказал: 

– Да, наверное, так и есть. Никто не может дать другим больше, чем имеет сам, – и вдруг безо всякого перехода добавил: – Что-то жизнь утомила меня сверх меры… 

Я промолчал. Иконников уперся кулаками в бороду, с интересом взглянул мне в лицо, будто впервые увидел: 

– А вам не приходило в голову, что вы стали сейчас моим самым заклятым врагом? 

– Нет, не приходило, – сказал я осторожно 

– Неужели вы не понимаете, что вы покушаетесь на мое единственное достояние – незапятнанное имя? И если я не защищу себя, то стану окончательным банкротом? 

Наклонившись к нему через стол, я сказал отчетливо: 

– Вы так уважительно относитесь к себе, что несколько заигрались. Смею вас уверить, что Московский уголовный розыск не ставил себе первоочередной задачей скомпрометировать вас. Я ищу скрипку «Страдивари», и если к ее похищению вы не имеете отношения, то вашему незапятнанному имени ничего не грозит. 

Он посидел молча, быстро раскатывая на столе шарики из хлебного мякиша, судорожно вздохнул. 

– Впрочем, все это не имеет никакого значения. Я почему-то ужасно устал от людской глупости и пошлости… Я сочувственно покачал головой. 

– Недовольство всем на свете у вас компенсируется полным довольством собой. 

Он провел ладонью по лицу и сказал совсем не сердито, а как-то даже мягко, снисходительно: 

– Вы еще совсем мальчик. Вы еще не знаете приступов болезни «тэдиум витэ». 

– Не знаю, – согласился я. – А что это такое? 

– Отвращение к жизни. И лекарств против этой болезни нет… 

Даже странно, до чего бережно относятся к себе жестокие и черствые люди – ласково, нежно, как чутко слушают они пульс души своей. Может быть, потому, что трусливые люди любят пугать других? 

Иконников потер лицо длинными, расплющенными пальцами и сказал устало: 

– Эх, как бы я хотел начать жить сначала! Но ведь и это было бы бесполезно. 

– Почему? Все могло бы случиться по-другому… 

– Нет, – сердито затряс он головой. – Мне часто кажется, будто я уже жил однажды, и все это когда-то происходило, только декорации менялись, а весь сюжет и все конфликты – все это было со мной когда-то… 

Он помолчал, затем медленно, задумчиво проговорил: 

– Я читал в древних книгах, будто никогда человек не живет так счастливо, как в чреве матери своей, потому что видит плод человеческий от одного конца мира до другого, и постижима ему вся мудрость и суетность мира. Но в тот момент, когда он появляется на свет и криком своим хочет возвестить о великом знании, ангел ударяет его по устам. И заставляет забыть все… 

Иконников встал и только тут я обратил внимание на то, что он все время сидел в пальто, в черном драповом пальто с потертым бархатным воротничком. 

– За угощение благодарствуйте, – сказал он. – И за разговор спасибо. Я ведь добра, а уж тем более зла никому не забываю. 

Благодарность была густо замешана на угрозе, и от тона горько-кислая, как пороховой дым. 

– А насчет слов моих подумайте. Как бы вам не перегнуть палку, -добавил он уже в дверях. 

– Я вам сказал – вы меня зря пугаете, – сказал я зло. – Это вам только показалось, что я такой пугливый. И сюда больше ко мне не ходите. Если вы мне понадобитесь, я вас разыщу. 

– Ну, как знаете. Смотрите – вам жить… 

Глава 10 

Сыщик, ищи вора!.. 

– Согласен ли ты, Антонио Страдивари, сын Алессандро, взять в жены Франческу Ферабоши, дочь Винченцо, а? 

– Да. 

– Согласна ли ты, Франческа Ферабоши, дочь Винченцо, иметь мужем Антонио Страдивари, сына Алессандро? 

– Да. 

– Именем бога всемогущего называю вас мужем и женой. Аминь. 

Из церкви святого Доминика все поехали в новый дом молодого мужа. Вообще-то дом был новый только для Антонио, а так лет ему было не меньше ста и сменил он добрую дюжину владельцев. Но дом «Каса дель Пескаторе» имел одно важное достоинство – он был дешев. А для Антонио сейчас это было главное преимущество собственного дома. Франческе он сказал: 

– Правда, ведь нам не нужна отдельная столовая? Мы спокойно можем с тобой обедать в мастерской. И кухню можно сделать во дворе – тебе даже приятнее будет стряпать на свежем воздухе… 

И занял весь дом под мастерскую, отведя для спальни крошечные антресоли. Безгласная Франческа, наперед согласная с любым решением Ан-тонио, набралась духу спросить: 

– А когда дети будут – то как? Ведь даже люльку негде поставить. – И сразу испугалась – не прогневала ли она мужа? 

Но Страдивари был в прекрасном настроении: 

– Я хочу занять весь дом мастерской, чтобы к тому времени, когда ты подаришь мне сыновей, у нас вместо этой лачуги был дворец. 

– Разве так бывает? – робко спросила Франческа. 

– Бывает, бывает, – заверил муж. – Пусть только бог не карает нас без вины, а все остальное у нас будет, и мы проживем с тобой в счастье сто лет… 

– И умрем в один день? – спросила Франческа с надеждой. 

– Наверное, – рассеянно ответил Страдивари и начал устраиваться в мастерской. 

На рассвете следующего после свадьбы утра Франческа проснулась от тонкого ровного повизгивания. Спросонья протянула она руку рядом с собой -подушка была пуста и прохладна. Она встала с постели и подошла к дверям: внизу, в мастерской, молодой муж распиливал на ровные тонкие досочки огромную кленовую колоду. На нем были белые полотняные штаны, белый кожаный фартук и белый тряпичный колпак. Лицо его было сосредоточенно и ласково. И она вдруг с пронзительной остротой почувствовала, поняла, вспомнила, что он никогда не смотрел на нее так, как он смотрел на эти бессмысленные ровные доски. Захотелось громко, в голос заплакать, крикнуть ему что-нибудь обидное, но она сразу же испугалась, что Антонио рассердится. Бесшумно притворила она дверь, спустилась во двор, умылась и стала готовить завтрак, а когда принесла и поставила на верстаке еду, Страдивари задумчиво сказал: 

– Спасибо… Нет, я просто уверен, что тангентальный распил лучше, чем радиальный…