– Вы забыли про поднос на колесиках, – сказал я, не отрываясь от записей. 

– Это называется сервировочный столик. 

– Тем более надо указать, – усмехнулся я. 

– До него еще не дошла очередь… 

– Одну минуту. Ной Маркович, когда у вас дойдет очередь до сервировочного столика, посмотрите внимательно, нет ли на нем следов пальцев. 

– …В спальне гардероб, встроенный в стену, раскрыт, одежда валяется на полу в беспорядке. Здесь же на полу туфли, сумки, чемодан импортный мягкий с разрезанной верхней крышкой… в кресле лежит подсвечник -трехсвечный шандал с обгоревшими более чем наполовину свечами… На полу восемь листов сгоревшей бумаги, пепел значительноповрежден. Здесь же валяются принадлежности скрипичных инструментов… В спальне разбросаны вещи, белье, на полу -12 коробочек от ювелирных изделий… 

Лаврова положила на стол желтый металлический диск: 

– Это «Диск де Оро» – золотая пластинка, которая была записана в честь Полякова в Париже. Здесь собрана его лучшая программа… 

– Прекрасно, – сказал я. – Что, перекур? Давайте передохнем, закончим общее описание и тогда составим протокол на каждую комнату в отдельности. 

– А зачем отдельные протоколы? 

– Перестраховка. Если мы с вами, Леночка, не справимся с этим делом, то хоть протокол надо составить так, чтобы и через десять лет следователь, взяв его в руки, представил обстановку так же ясно, как мы видим ее сейчас. 

– Откуда такой пессимизм, Станислав Павлович? 

– Это не пессимизм, Леночка. Это разумная предосторожность. В нашем деле всякое случается. 

– Но ваша любимая сентенция – «нераскрываемых преступлений не бывает»? 

– Полностью остается в силе. Если мы с вами не раскроем, придет другой человек на наше место – более талантливый, или более трудолюбивый, или, наконец, более удачливый – тоже не последнее дело. 

– А если и тому не удастся? 

– Тогда, наверное, нам отвинтят головы. 

– Ой-ой, это почему? Перед законом все потерпевшие равны – независимо от их должностного или общественного положения. По-моему, я это от вас и слышала. 

Я засмеялся; 

– Я и не отказываюсь от своих слов. Но было бы неправильно, если бы мы позволили ворюгам безнаказанно шарить в квартирах наших музыкальных гениев. 

– Понятно. А в квартире обыкновенного инженера можно? Я с интересом взглянул на нее, потом сказал: 

– Эх, Леночка, мне бы вашу беспечность. От нее независимая смелость ваших суждений. 

– Подобный выпад нельзя рассматривать как серьезный аргумент в споре, – спокойно сказала Лаврова. 

– Это верно, нельзя. Скажите, вам никогда не приходило в голову, что наша работа в чем-то похожа на шахматную игру? 

– А что? 

– А то, что нельзя играть в шахматы, видя перед собой только следующий ход. В шахматах побеждает тот, кто может намного вперед продумать свои ходы и их железной логикой навязать противнику удобную для себя контригру -чтобы она ложилась в рамки продуманной тобой комбинации… 

– Какой же вы продумали ход? 

– К сожалению, в наших партиях противник всегда играет белыми -первый ход за ним. Причем, вопреки правилам, ему удается сделать сразу несколько. 

– Ну, е2 – е4 он сделал. Каковая связь с нашим спором? Я задумался, будто забыл о ней, потом спросил: 

– Не понимаете? Сейчас приедет хозяин квартиры – народный артист СССР, лауреат всех существующих премий, профессор консерватории Лев Осипович Поляков. Он, как вам это известно, гениальный скрипач. Теперь он еще называется потерпевший. И подаст нам заявление, которое станет документом под названием лист дела номер два. Вот тут мы с вами можем узнать, что есть еще один потерпевший… Этого я боюсь больше всего… 

– Кто же этот потерпевший? 

В прихожей хлопнула дверь. Я обернулся. В комнате стоял Поляков. 

Глава 2 

Гений 

От нестерпимого блеска солнца болели глаза, и вся Кремона, отгородившись от палящих лучей резными жалюзи, погрузилась в дремотную сиесту. Горячее дыхание дня проникало даже сюда, в покрытый виноградной лозой внутренний дворик: каменные плитки пола дышали жаром. Прохладно плескал лишь вспыхивающий искрами капель маленький фонтанчик посреди двора, но у Антонио не хватало смелости спросить воды. Великий мастер, сонный, сытый, сидел перед ним в деревянном кресле, босой, в шелковом турецкомхалате, перевязанном золотым поясом с кистями, и мучился изжогой. 

– Нельзя есть перед сном такую острую пиццу, – сказал мастер Никколо грустно. 

– Да, конечно, это вредит пищеварению, – готовно согласился Антонио, у которого с утра во рту крошки не было. 

Мастер Никколо долго молчал, и Антонио никак не мог понять – спит или бодрствует он, и нетерпеливо, но тихо переминался на своих худых длинных ногах, и во дворике раздавался лишь ласковый плеск холодной воды в фонтане и скрип его тяжелых козловых башмаков. На розовой лысине мастера светились прозрачные круглые капли пота. 

– Чего же ты хочешь – богатства или славы? – спросил наконец мастер. 

– Я хочу знания. Я хочу познать мудрость ваших рук, точность глаза, глубину слуха. Я хочу познать секрет звука. 

– Ты думаешь, что возможно познать и подчинить себе звук? И по желанию извлекать его из инструмента, как дрессированного сурка? 

Антонио облизнул сухие губы: 

– Я в этом уверен. И вы это умеете делать. Мастер засмеялся: 

– Глупец! Сто лет мы все – мой дед Андреа, дядя Антонио, мой отец Джироламо и я сам – Никколо Амати – пытаемся научиться этому. Но умеет это, видимо, только господь бог, и всякого, кто приблизится к этому умению, покарает, как изгнал Адама из рая за познание истины. Если ты превзойдешь меня в умении своем, то приблизишь к себе кару божью. Тебя не пугает это? 

Антонио подумал, затем качнул головой: 

– Ищите и обрящете, сказано в писании. Если бы я знал, что вы дьявол, обретший плоть великого мастера, я бы и тогда не отступился. 

Старик оживился: 

– Ага, значит, и ты уже наслушался, что Никколо Амати якшается с нечистой силой? Не боишься геенны огненной?