Обольникова увели. Лаврова сказала: 

– Завтра он признается. Я усмехнулся: 

– В чем причина такого светлого оптимизма? 

– Плюгавый он человечишка. Один день под стражей и сегодня полдня уже выспрашивает, что ему будет, если выяснится, будто в квартире он бывал, но не воровал ничего. Ладно, черт с ним. Как дела с магнитофоном? 

– Никак пока. Оставили засаду. 

Мы посидели молча, потом Лаврова спросила: 

– Знаете, что меня пугает в этом деле? 

– Ну? 

– Мы не имеем даже приблизительной гипотезы, как все это происходило. Наталкиваясь на какие-то факты, предметы или людей, мы ощупываем их как слепые, мучительно пытаясь представить себе, имеет это отношение к краже или случайно попалось нам на дороге. 

– А Иконников? 

– Что Иконников? – с нажимом сказала Лаврова. – Письмо? Может, нас на него наводят? 

– Помимо письма есть телефон Филоновой, есть многолетняя, очень глубокая вражда к Полякову, наконец… 

Я хотел сказать ей о том, как прыгал из руки Иконникова коралловый аспид, о том леденящем чувстве ужаса и беспомощности, которое охватило меня тогда. Но раздумал. Это ведь не доказательство, это только ощущения. 

– Что наконец? – спросила Лена. 

– Да пустяки. Так, показалось. Если письмо не наводка, то я просто уверен, что это геростратовские дела Иконникова. А если это липа, то мы с вами уже говорили с вором.Говорили и отпустили его домой… 

– Почему? 

– Автор письма знает, что мы вышли на Иконникова. В письме нет никаких указаний относительно личности Иконникова, однако оно составлено так, что само собой разумеется – Иконников нам хорошо известен. А почему автор письма об этом знает? Если бы он не знал, то хоть двумя словами, но обязательно обмолвился бы – кто такой Иконников, какое он имеет отношение к Полякову… 

– Но почему вы думаете, что мы говорили с вором? 

– Я это утверждаю только в том случае, если письмо на липовой коре смастерили. Сбивать нас с толку может только вор, и если это он нам подбросил письмецо, то он прекрасно осведомлен обо всех наших делах. 

– Письмо написано женщиной, – напомнила Лаврова. 

– Да, если в письме написана правда, – засмеялся я. – Но если нет, то, во-первых, женщины тоже иногда воруют, во-вторых, наш корреспондент прислал не свою фотографию, а письмо, так что он равновероятно может быть мужчиной и женщиной. 

– Вы сами-то как считаете – верить этому письму или нет? Я долго думал, потом бессильно развел руками: 

– Не знаю. Хоть убейте, не знаю. Но похоже на правду. Сегодня ночью я лежал, не спалось чего-то, и все думал про эти дела проклятущие. И мне неожиданно пришла в голову забавная идея… 

Лаврова иронически прищурилась. 

– Смейтесь, смейтесь. Если мое предположение верно, я еще вас крепко посрамлю, – сказал я. – Я понял, где может держать скрипку Иконников, если только взял ее он. 

– Ну-ка, ну-ка, – подначила Лаврова. 

– Он держит ее под клеткой с голубым крайтом. Или под аспидом… 

Лаврова даже присвистнула: 

– Ну даете, товарищ старший инспектор. – Потом весело захохотала. -Прелестная конструкция с одним-единственным недостатком… 

– Каким? – заинтересовался я. 

– В ней слишком много «если»… 

Когда я уже уходил, Лаврова крикнула мне вслед: 

– Вас разыскивал какой-то корреспондент из «Вечерней Москвы». Я не знала, будете ли вы сегодня, и дала ему ваш домашний телефон… 

– Ладно, спасибо. До свидания. 

Лифт, естественно, не работал. Я шел медленно, считая ступеньки. До моего четвертого этажа их будет шестьдесят две. По дороге домой я купил молока и батон. Сейчас слопаю это добро и мгновенно лягу спать, тогда до подъема я просплю десять часов и наверстаю все упущенное за эти дни. Замок плохо работал, и, чтобы открыть дверь, надо было как следует полов-чить с ключом. Замок плохо работает год, но мне некогда вызвать слесаря, а соседям и так хорошо. 

Я вошел в квартиру, соседи уже разошлись с кухни, никого не видать. Дверь в мою комнату была приоткрыта. За барахло свое я не беспокоюсь -документов дома я никогда недержу, а воровать у меня нечего. Растворил дверь и шагнул в комнату. 

На фоне окна, четко подсвеченный слабым светом уличных фонарей, контрастно, как в театре теней, прорисовывался силуэт человека. 

Я даже не успел испугаться, видимо, рефлексы лежат мельче мыслей – я мгновенно сделал шаг в сторону от двери, в темноту, выхватил из петли под мышкой пистолет, а левой рукой нащупал кнопку выключателя. Но нажать ее не успел – из темноты раздался шелестящий, тихий смех. 

Вытер ладонью мгновенно выступивший на лице пот и сказал, как мог только весело, легко этак: 

– Что же вы в темноте сидите? Раз уж пришли без спросу, сидели бы со светом… 

– Ничего. Зачем электричество зря расходовать, – ответила темнота. -А темноты я уже давно не боюсь. 

Я нажал кнопку выключателя, стало светло, и мой испуг показался мне ужасно глупым. 

– А меня вы напугали, – сказал я. – Вы меня снова напугали. Вам, видимо, нравится меня пугать? 

Иконников, сидевший на подоконнике, спрыгнул на пол, заложил руки в карманы, внимательно посмотрел на меня. 

– Нет. Вас неинтересно пугать, да и не надо мне этого. 

– Вам не кажется, что меня небезопасно пугать? 

– А чего опасного? – удивился он. 

– Я ведь докажу, что вы скрипку Полякова взяли… Иконников зло ухмыльнулся, показав длинные прокуренные зубы. 

– Ничего вы не докажете, – сказал он. 

– Посмотрим, – сказал я. – Вы как попали ко мне? Где вы мой адрес взяли? 

Он занял боевую стойку, выставив вперед – острую рыжую бороду: 

– Это, конечно, было потруднее, чем дурехе Филоновой заморочить голову. Но я, правда, доведись мне заниматься сыском, был бы сыщиком получше вас…