– Беда-а! – сказал выразительно Севастьянов. – Плохую вам работенку организовал приятель Коля… 

– Ну, хорошо, хорошо! – взорвался Комов. – Застукали с бесквитанционкой, обрадовались! Подумаешь тоже, государство я разорил этой халтуркой! Составляйте протокол – и концы… 

– Э, нет. Куда торопиться-то? – сказал лениво Севастьянов. – Начали мы с восьми копеек, теперь тариф поднялся, глядишь, и что-нибудь интересное всплывет. Вы нам проприятеля расскажите поподробнее. Откуда знаете его, как и где познакомились, внешность опишите… 

– Да вы что, инспектор, шутите, что ли? Зачем это вам все? – яростно сверкнул зубом приемщик. 

– Он вообще большой шутник, – сказал я. – Он сюда специально из Москвы пошутить приехал. Ну-ка, давайте подробнее рассказывайте все про своего приятеля! 

– Да? Да? – задохнулся от сердитости Комов. – Тогда я вам вообще ничего не скажу! Можете меня в своем БХСС за бесквитанционную работу оштрафовать или освободить от руководящей должности. Больше мне ничего не полагается! Не боюсь я вас… 

– Значит, УБХСС не боитесь, – сказал я с придыханием. – А как в смысле МУРа? За укрывательство краденого не штраф полагается, между прочим… 

Я протянул ему свою квадратную красную книжечку: 

– Так как, для МУРа не вспомните что-нибудь о приятеле, который сдал вам на ремонт ворованный магнитофон? 

Комов плюхнулся на стул, ошарашенно переводя взгляд с меня на Севастьянова, который, сочувственно качая головой, сказал: 

– Вот они, рубли-копеечки. У вас срок исполнения заказов две недели, а приятелю-то без квитанции, наверное, к завтрему обещали маг подготовить? 

– Ну так что, Комов, будем вспоминать? – спросил я. – Вы вон собирались за приятеля деньги даже в кассу внести, неужто вспомнить о нем нечего? 

Комов сглотнул слюну, у него, видно, сразу во рту пересохло. 

– Предлагаю вам, Комов, дать официальные показания о том, как у вас оказался этот магнитофон, – сказал я. – Учтите – это допрос с записью в протокол, и я предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. И если вы снова начнете нам врать – смотрите! 

Комова наконец прорвало: 

– Да я… Да я… Если бы я знал… Я ведь ни сном, ни духом… Хотел подкалымить синенькую, было дело… Ну, думаю, подгорел маленько на бесквитанционке… Не удалось левака сомнуть… Но ворованный?! Я, ей-богу, этого знать не знал… 

– Ну, вот теперь знаете, – успокоительно сказал Севастьянов. – И, как говорится, с чистой совестью – на волю… 

Комов и впрямь успокоился, потому что он недовольно покосился на Севастьянова. 

– Это вы бросьте, я еще, слава богу, не в колонии, чтобы такие лозунги читать. И быть там не собираюсь… 

– Вот это хорошо! – проникновенно, с чувством сказал Севастьянов. -Так, значит, как дело было?.. 

– Вчера принесли эту машину два пацана лет по семнадцать, лохматые такие, нестриженые, под битлов работают. Посмотрел я, говорю – обмотку менять надо, на завод отправим, недельки через две будет готов. А им, видно, невтерпеж танцы свои дикие под него сплясать, они привязались ко мне -нельзя ли побыстрей? Ну, я и этого, значит, того, после работы решил подзадержаться, перемотать им крутилку. За пятерик сговорились – завтра должны прийти забрать. Откуда мне знать, что они его уперли? 

– Когда придут битлы-то? – спросил Севастьянов. 

– К завтрашнему утру договорились. 

Мы посмотрели с Севастьяновым друг на друга, и в глазах его я прочитал мучивший меня вопрос: что теперь делать с Комовым? Оставлять его здесь было нельзя. 

– Ох, Комов, Комов, – тяжело вздохнул Севастьянов. 

– Чего – Комов? – сказал он угрюмо. 

– Вдруг вы снова с нами шутки шутите? А? – взглянул Севастьянов, прижмуривая на приемщика зеленый, в рыжих крапинках глаз. 

– Да зачем мне теперь-то врать? – сказал с сердцем Комов. 

– Это не вопрос, – сказал я. – Врать вообще некрасиво и по-своему даже невыгодно. А ведь случается еще изредка – врут люди. Бывает… 

– Как говорится, мрачное наследие в нашем сознании, – сказал Севастьянов. – Я вот с полчаса назад столкнулся с таким пережитком. 

– Так я же не знал, – беспомощно промямлил Комов. 

– Что вы не знали? – невозмутимо спросил Севастьянов. – Что врать нельзя? Этому детей в яслях учат. 

Комов промолчал. Севастьянов незаметно постучал себя в грудь и покивал головой. Ну, спасибо, Севастьянов, сочтемся службой. 

– Вы с кем дома живете? – спросил я Комова. 

– Один. А что? 

– Так, ничего. Сегодня товарищ Севастьянов будет у вас приемщиком-дублером, до закрытия мастерской. Комов пожал плечами: 

– Мне-то что? Пожалуйста, хоть до конца года. 

– До конца года много. Но вот после закрытия мастерской я вас попрошу отсюда не уходить. 

– А как же? – удивился Комов. 

– А так же. Придется вам здесь переночевать. А чтобы не было скучно, вам составит компанию товарищ Севастьянов. И еще два наших товарища подъедут. Понятно? 

– Понятно, – процедил Комов. – Это что же, арест считается? 

– Нет. Это считается засада, – негромко сказал Севастьянов. 

Я открыл дверь и услышал, как Обольников говорит Лавровой: 

– Ну, конечно, кому свинья нужна, у того в ушах все время хрюканье… 

Лаврова спокойно сказала: 

– Естественно, каждому свое. Вот вы, например, в квартире у Полякова жар-птицу искали… Он махнул рукой. 

– Да-а, чего там, сейчас уж правды все равно не докажешь… Лаврова, задумчиво глядя на него, предположила: 

– Слушайте, Обольников, может быть, у вас действительно… того, -она покрутила пальцем у виска, – не все дома? Ведь вас с такой пинией защиты обязательно осудят на всю катушку. Вы пытаетесь отрицать совершенно очевидные для всех вещи… 

Обольников затравленно посмотрел на меня, будто искал поддержки, хрипло сказал: 

– Попить можно? 

– Можно. 

Придерживая одной рукой штаны, он налил из графина стакан воды, жадно припал к нему, кадык камнем запрыгал по горлу. Стакан он держал фасонно -не как-нибудь. Тремя пальцами – большим, указательным и средним – он держал стакан, безымянный был слегка отодвинут, а мизинец уж совсем был отведен в сторону, этакой птичкой-галочкой торчал его сухой палец. И, глядя на эту нелепо растопыренную кисть, я почувствовал, как в мозгу бьется, дергается, старается вырваться наружу, но не может сформироваться, принять форму не то какое-то воспоминание, или мысль, или догадка, не знаю. Но что-то застучало, мучительно захлопотало в мозгу и, не найдя лазейки, так и угас этот импульс. И вспомнил я о нем не скоро…