Обольников вскочил, дернул себя за ворот, дернул аккуратно, чтобы не оторвать пуговицу – в камере-то прохладно, крикнул со слезой: 

– Бейте! Дойдут мои слезные просьбы до властей справедливых! Не поздоровится вам за угрозы побойные! Вам это битье еще боком выйдет!.. 

– Сядьте, Обольников, – сказал я тихо. – Вы неэкономно расходуете силы. Поберегите этот заряд для жалоб. И напишите там так же, это будет чистая правда: я с удовольствием выпорол бы вас собственноручно. И сек бы до тех пор, пока не услышал в ваших воплях глас искреннего раскаяния. Ей-богу, нельзя жить таким оголтелым негодяем. 

– И за оскорбления моей личности тоже ответите! – крикнул снова Обольников, тонко, с бессильной злой хрипотцой. 

Зазвонил телефон. Я снял трубку – вызывали из дежурной части. Обольников что-то говорил, размахивая руками, но я не слышал его, будто оглох от орудийного разрыва. 

В радиомастерской на станции Немчиновка обнаружили магнитофон, украденный из квартиры Полякова… 

На стеклянной двери радиомастерской висела табличка: «Закрыто на учет». Мы вошли, и я увидел, что инспектор 4-го отдела УБХСС Севастьянов, сидя верхом на стуле, ведет неторопливую беседу с приемщиком. 

Приемщик, юркий, веселый парень, ухмылялся. И Севастьянов тоже благодушествовал. Только бутылочки с закуской не хватало им – такая у них протекала душевная дружеская беседа, так все было непринужденно, спокойно, разбавлено юмором и беззаботностью. Но бутылочки не было, а стоял вместо нее на столе портативный кассетный магнитофон, и надо прямо сказать, что приемщику сильно не повезло, когда он попал в мягкие объятия Севастьянова. Года три назад мы совместно раскручивали дело об убийстве председателя артели, совершенно запутавшегося в грязных махинациях, и должен заметить, что хватка у Севастьянова просто бульдожья – мягко так, ласково, с шуточкамии прибаутками он так прижал тех жуликов, что они вынуждены были в конце концов признаться во всем. 

Увидев меня, Севастьянов сказал: 

– А-а, вот и главный наш прибыл! 

Я поздоровался и сел в кресло у стойки. 

– Вот, товарищ начальник, решил с вами посоветоваться, как быть. Дело-то пустяковое, но все-таки… 

Никакой я ему не начальник – он вовсе в другом управлении работает, причем в той же должности, капитан, – так же, как и я, но раз он ведет такую линию, значит и мне следует ему поддакивать. 

– Обнаружил я у приемщика товарища Комова бесквитанционку. Не выписал он, значит, квитанцию и наряд на ремонт магнитофончика… 

– Да бросьте вы, товарищ инспектор, шум из-за ерунды поднимать, -перебил его Комов. – Какая это бесквитанционка? Ну, приятель зашел, предохранитель ему надо сменить. Что я с него, восемь копеек получать буду? Давайте я сам за него в кассу их внесу и оформлю заказ, если уж на то дело пошло! 

Севастьянов сказал нравоучительно: 

– Дружба дружбой, а денежки врозь. Особенно если они через госкассу проходят. Один – восемь копеек, другой – восемь рублей, а третий… 

– Что третий? – спросил Комов. – Вы же, кроме этого «Филипса», не нашли ничего. Так зачем обобщать? Вот и давайте говорить про восемь копеек. Хотя, честно говоря, про восемь копеек и говорить-то совестно… 

– Вот видите, Комов, какой вы совестливый да широкий человек. Не то что мы – копеечные душонки, крохоборы, – засмеялся Севастьянов. – Только как мне в невежестве моем техническом знать – восемь копеек или восемь рублей? 

Комов быстро зыркнул по нему острым глазом, небрежно бросил: 

– А вы проверьте…. 

– Так я ведь не понимаю в этом ничего, – развел Севастьянов руками. 

– Тогда и говорить на людей зря не надо, – серьезно сказал Комов. 

Севастьянов, прищурившись, посмотрел на него, и я понял, что его тихо веселила гоношня этого парнишки. Он сказал мне: 

– Станислав Павлович, вы-то наверняка в этой технике разбираетесь. Поглядите, там что, действительно только предохранитель сгорел? 

Взгляд Комова метнулся мне в лицо, как удар, я ощутил, как его взгляд давит на меня, спрашивает, волнуется, боится. И пока он смотрел на меня, в это короткое мгновение Севастьянов быстро, еле заметно подмигнул мне. Я взял в руки магнитофон, маленький, элегантный, в белом пластмассовом футляре. На задней стенке была прикреплена табличка – фирменный знак с давленым номером: НВ-182-974. Это был, несомненно, магнитофон Полякова. Первая встретившаяся нам вещь из всего похищенного. 

Я подержал магнитофон в руках, поставил его на прилавок, подвинул к Комову: 

– Открывайте крышку, посмотрим… 

Вся штука в том, что мне в магнитофон или в синхрофазотрон смотреть можно с одинаковым успехом. Я по этому делу – ни бум-бум. Но ведь Севастьянов что-то имел в виду, предлагая мне смотреть в непостижимое для меня переплетение проводков, конденсаторов и сопротивлений. И когда крышка со щелчком соскочила с пружин, я вспомнил, Вспомнил! Я ведь сам составлял ориентировку для розыска вещей… 

Мельком заглянул в нутро магнитофона, положил на него руку и сказал Комову: 

– Так что, только сопротивление сгорело? Он нервно дернул плечом: 

– Не знаю. Он говорил только про сопротивление. Я еще сам не смотрел. 

– Бьюсь об заклад, что в этом магнитофоне сгорел мотор! – сказал я с вызовом. – И вы собирались перемотать моторчик. 

– Ничего я не собирался перематывать, – уныло сказал Комов, и даже блеск его золотой коронки сильно потускнел. – Попросил взглянуть приятель. Я и оставил до вечера… 

– Значит, вечером зайдет приятель? – спросил я. 

– Ну, может, сегодня вечером, а может, завтра утром. Срочности-то никакой в этом нет. 

– А как зовут приятеля? – подал голос молчавший до этого Севастьянов. – Где живет приятель? Чем занимается? Как говорится, паспортные данные… 

– Не знаю, – сгоряча ответил Комов. 

– Вот это да! – удивился Севастьянов. – Как приятеля зовут, не знаете? 

– Да нет, как зовут знаю. Коля его зовут, а больше ничего не знаю.