Страдивари преклонил колено и поцеловал тяжелую и твердую, как дорожный камень, руку Амати. 

– Спасибо вам, учитель, за все… 

– Перестань, – сердито сказал Никколо. – Не заставляй меня говорить слова, которые украшают наше сознание и повергают в стыдливость, как только мы произносим их вслух… 

Молча, торжественно отобедали, и хотя Страдивари, уйдя от Амати, никуда из Кремоны уезжать не собирался, настроение было у обоих грустное, как перед расставанием надолго, а может быть, навсегда. Когда подали сладкое с добрым монастырским ликером бенедиктинцев, Амати сказал: 

– Я всю жизнь боялся старости, потому что это какое-то растянутое в десятилетия непрерывное прощание. Все время с кем-то или чем-то расстаешься. Ушли родители, поумирали друзья, женятся и уезжают дети, выходят в люди и покидают ученики, околел пес, в саду пришлось выкопать засохшие яблони, которые я посадил тоненькими саженцами. Семьдесят лет на одном месте – как это ужасно долго! И как прошло все это быстро – один миг! 

– А скрипки? – спросил Антонио. Амати кинул на него быстрый взгляд из-под тяжелых набрякших век: 

– Скрипки? Скрипки остаются. Недавно меня охватил испуг – я пытался вспомнить лицо матери и не мог. Понимаешь? Я забыл лицо матери! Так много лет прошло со времени ее смерти, что я забыл ее лицо. А скрипки – все, все до единой, я помню по голосу, я помню их лица, и руки хранят тепло их прикосновения. Я помню их, как отец, я люблю их нежно и больно, как любит старый муж молодую красавицу жену, и знает, что она наверняка переживет его, и когда он превратится в ничто, кому-то другому она отдаст свое тепло, и это не вызывает горечи, скорби, а тихую светлую надежду, что она и после него будет счастлива и прекрасна… А я уже очень стар… 

*** 

Утром, когда я отворил дверь кабинета, Лаврова уже допрашивала Обольникова. В камере предварительного заключения с него сняли брючный ремень и вытащили из обуви шнурки, и оттого, что он все время поддергивал штаны, а вставая со стула, волочил по полу ботинки, вид у него был еще более жалкий. – Значит, вы категорически опровергаете показания жены о том, что она застала вас выходящим из квартиры Полякова? – спросила Лаврова. 

Обольников прижал руки к сердцу и согласно закивал: 

– Опровергаю, опровергаю, гражданка начальник. Не было этого ничего. 

– И на лестнице около дверей Полякова она не могла вас видеть? 

– Не могла, не могла, – подхватил Обольников. – Я, гражданка начальник, по ночам не имею привычки шемонаться под чужими дверями. 

Меня очень рассмешило это нелепое обращение – гражданка начальник, и Лаврова это заметила. Она сердито сказала ему: 

– Я вам в третий раз говорю, чтобы вы меня не называли так. Обращайтесь ко мне по фамилии или должности и оставьте себе эту дурацкую «гражданку начальника». 

Обольников вздохнул и с обычной нравоучительной нотой, от которой он не мог избавиться, даже придерживая штаны руками, сказал: 

– Так, как бы я вас ни называл, вы мне все равно гражданка начальник. Теперь, когда я безвинно обвиновачен, мне всяк пес на улице начальник. А уж вы-то, гражданка инспектор, тем более… 

Я сел за свой стол и стал слушать их разговор. Меня заинтересовало -стелиться будет Обольников или нагличать, ведь другой манеры, поведения я у него не мог предвидеть. 

– Надсмеялась надо мной судьба на старости лет, – рассуждал Обольников. – Взрастил детей, семью воспитал, и от них же теперь позор и муку принимаю… 

– Тоже мне король Лир отыскался, – усмехнулась Лаврова.– Скажите, какой смысл вашей жене клеветать на вас? 

Обольников подумал не спеша, воздел палец, сухой, маленький, злой, и сказал значительно: 

– А как же – молчать я, что ли, буду? Конечно, скажу. У вас скажу и во власти превеликие добьюсь со словом правды, коли здесь меня услышать не захотят… 

– Захотят, – успокоила его Лаврова. – Говорите, мы слушаем вас. 

– Так слушаете с неохотой большой и неверием в слова пострадавшего человека! А ведь вы правду насквозь – на три вершка вглубь должны видеть и бороться за нее, невзирая ни на что – чины там у других и звания или только мозоли да стенания! Он ведь вас чему учил? А-а? – показал Обольников через плечо на большой портрет Дзержинского, висевший над моим столом. 

Я даже рот открыл от изумления. Лаврова взбеленилась: 

– Вы нас не учите, за что нам бороться! Ишь, педагог нашелся! Вы на мои вопросы отвечайте! Страстотерпец какой, правдолюб из вытрезвителя! 

Обольников испугался и, как жук, мгновенно задрал лапки вверх: 

– А я разве что? Чего я сказал? Я на любой вопрос отвечать готовный. 

– Я спрашивала, почему вы отрицаете правдивость показаний вашей жены! 

– Как же не отрицать? – быстро сказал Обольников.-Человек она плохой, в тюрьму меня упечь хочет. 

– Вот теперь все понятно, – спокойно сказала Лаврова. – Она человек плохой, а вы хороший. Поэтому она хочет вас упечь в тюрьму? 

– Поэтому, поэтому, – согласился Обольников, и по тому, как он вдруг оживился, я понял, что ему пришла в голову толковая идея. – Еще у нее главный расчет от меня избавиться по аморалке… 

– Чего-чего? – переспросила удивленно Лаврова. 

– Хахаль у нее есть, любовник значит… 

– У кого? – не поняла Лаврова. 

– У супружницы моей разлюбезной! У кого же еще! Меня в тюрьму, его -в дом, в постелю мою неостывшую… – он выжидательно помолчал, глядя на нас с интересом и оценивая результаты предпринятого демарша. 

А мы молчали. Я-то таких типов уже навидался, а Лаврова от встреч с ними начинала сильно волноваться. На лице ее была написана такая брезгливость и такая мука, будто ее заставили держать голыми руками крысу. 

– Эт… это… – от волнения она стала заикаться, и я понял, что мне пора вмешаться. 

– Одну минуточку, инспектор Лаврова, – остановил я ее. – Вот смотрю я на вас, Обольников, и думаю, что это неправильно, когда закон и наша мораль начисто исключают возможность телесных наказаний. Вас надо сечь. Не бить, а именно сечь. Розгами солеными. Только страх перед близкой поркой может вас некоторое время удерживать от негодяйских поступков…