– Вы знаете, что он перед самой кражей был в квартире Полякова? 

Обольникова кивнула – да, знаю. И на ее бесцветном блеклом лице лежала просто тысячелетняя усталость, будто вся она была присыпана прахом страдания всех несчастных людей, измельченных колесами времени. 

– Когда именно? Какого числа он был в квартире ваших соседей? 

Она посмотрела мне в лицо своими светлыми бездонными глазами, и у меня возникло ощущение, будто я сорвался в колодец. 

– За день до кражи, – сказала она. 

– Как вы об этом узнали? 

– Увидела, – сказала она тем же невыразительным стертым голосом. -Ночью проснулась – нет его. Меня как в сердце толкнуло, встала, пальто прямо на рубаху накинула ивышла на лестницу. Смотрю – а он из квартиры Льва Осипыча выходит… 

– Что у него в руках было? 

– Ничего не было. 

– А ключи он ваши взял? 

– Нет, – она снова покачала головой. – Я думаю, он не воровал ничего, он ключи, наверное, сделал и кому-то дал… 

– Что вы сказали ему, когда увидели его у дверей Полякова? 

– А что же тут скажешь? Его уже никаким словом не проймешь. 

Я спросил: 

– Но ведь он должен был вам как-то объяснить свое поведение? 

– Он сказал, что не заходил в квартиру. Мол, ему показалось, что кто-то ходит на лестнице, и он пошел посмотреть. Он так сказал. 

– Вы ему верите? 

– Нет. Врет он все. Ключи у него свои были. 

– Почему же вы все время молчали? Почему вы мне сразу об этом не сказали? – спросил я. 

Она долго не отвечала, потом подняла на меня взгляд, медленно, хрипло сказала: 

– Не дай вам бог, молодой человек, когда-нибудь в жизни отвечать на такие вопросы… 

Она заплакала, и чем быстрее бежали слезы, тем сильнее и сильнее она плакала, пока плач не перешел в судорожные рыдания, почти беззвучные, но все ее разбитое дряблоетело сотрясалось от этих всхлипываний, которые дождем, размывающим земляную плотину, сметали теперь все ее закаменевшее в ужасном двухнедельном ожидании напряжение и страх. Сквозь слезы она бормотала: 

– У вас же тоже есть мать… вы поймите меня… я не могу, чтобы у Геночки на службе узнали об этом… он вся жизнь моя… не пишите об этом к нему в часть… 

Я протянул ей стакан воды: 

– Да почему вы решили, что я собираюсь ему писать в часть? У меня и в мыслях этого не было! 

Она пила крупными глотками воду, громко стучали зубы о край стакана, и капли темными пятнами расползались на светлом паркетном полу… 

Педагог по вокалу Гнесинского училища Анна Александровна Яблонская торопилась на занятия, и в нашем распоряжении было всего несколько минут. Говорила она быстро, стремительно, четкими законченными периодами, вбивая в меня информацию, как опытный клепальщик загоняет в лист серию заклепок. 

– …Мой бывший супруг Павел Петрович Иконников – человек бесконечно и очень разносторонне одаренный. Еще во время нашей совместной жизни я не раз думала о том, какое счастье, что он посвятил себя доброму делу. Потому что личность, подобная ему, обуреваемая злыми страстями, превратилась бы в стихийное бедствие… 

– Меня интересует, корыстен ли Павел Петрович, – спросил я. 

– Корысть абсолютно чужда ему. Он настоящий бессребреник. Он и славу свою и положение протратил, как загулявший мот… 

– Как же это могло произойти? Он ведь сильный человек? 

– Нет, он не сильный человек. Он совсем слабый человек, без внутреннего каркаса,.. 

– Как, как? – не понял я. 

– Ну, мне это трудно объяснить. Он распорядился собой как бездарный тщеславный строитель. Понимаете? 

– Не совсем, – сказал я осторожно. 

Она сердито тряхнула головой, раздосадованная моей непонятливостью. Ну и слава богу. Она, к счастью, не знает, что лучшая собеседническая добродетель сыщика не сообразительность, а терпеливая внимательность. Пока человек говорит сам, его не надо сбивать своими догадками и предположениями. 

– Мне кажется, что на сооружение каждого человека, как на дом, отпущен определенный фонд, и использовать его надлежит целесообразно – чтобы хватило на все. Это, так сказать, в оптимальном варианте. А Иконников выстроил роскошный фасад, подъезд с колоннами, портик с лепниной. И тут средства кончились. А жилья за этим шикарным входом не оказалось – и пришлось ему обитать в великолепном беломраморном подъезде. Представляете, каково живется человеку в парадном? 

– Но он ведь долго не знал, что это парадное? Он же думал, что это жилье? 

Она грустно улыбнулась: 

– Знал. Как не знал? И мне не мог простить, что я это тоже знаю… 

– Но не всегда же так было? Она беспомощно развела руками: 

– Да, не всегда. Но его судьба была предопределена. 

– Почему вы так думаете? 

– Почему? – переспросила она. – Я много думала над этим, но поняла все только много лет спустя. Дело в том, что Иконников нес в себе зерно своего разрушения. И чем большего он добивался, тем глубже пускало оно корни. Пока не одолело его самого… 

Я промолчал. Она задумчиво сказала: 

– Не знаю, обладал ли он задатками действительно гениального скрипача, но мне кажется, что обладал. Во всяком случае, он-то полагал о себе, как о состоявшемся гении.И это его погубило, потому что его жизненной философией стал девиз «гению все дозволено». И гению действительно дозволено все, но только в том, в чем он гений. А во всем остальном ему – нельзя. Нельзя все! Точнее будет – ничего нельзя! 

– Ну, не такие уж аскеты все признанные гении, – усомнился я. 

– Не в аскетизме дело. Но гений – это просто человек, наделенный каким-то необычайным дарованием. Во всем остальном – по физическим и моральным возможностям, по ресурсу времени – он равен всем остальным людям. И чтобы гениальность его получила должную огранку и становление, ему надо пренебречь очень многим из того, что доступно всем остальным людям. Иначе ему просто не хватит времени и сил… 

– А Поляков? – спросил я. 

– Поляков? – усмехнулась она. – Левушка и сейчас, не считая концертов, занимается по шесть часов в день. А он уже тридцать лет всемирно признанный музыкант. Он себя сам лишил многих прав, наделив бесчисленными обязанностями…