– Чего же ты мне его даешь? Зарегистрируй, подшей в дело и работай… 

– Значит, все-таки Иконников? – подумал я вслух. – А вдруг нас наводят? 

– Может быть, и наводят. Хотя по настрою письмо выглядит правдоподобно. 

– Я себе с этим делом мозги вывихну, – сказал я. 

– Ничего, – успокоил комиссар, – мы тебе их обратно вправим. Как ты думаешь, кто бы мог написать это письмо? Я отрицательно покачал головой. 

– Идеи есть? – спросил комиссар. 

– Есть. Надо получить у прокурора санкцию на перлюстрацию корреспонденции Иконникова… 

– Изумительная идея. По своей находчивости и остроумию. Но допустим. И что тогда? 

– Если письмо не липа, настоящее если это письмо, то можно будет перехватить депешу. А если письмо – навет, никакого ущерба от этого Иконникову не будет… 

– Резонно. Но безнравственно. Не подходит, – отрезал комиссар. 

– Почему? 

– Потому что нас с тобой судьба определила в дерьме барахтаться. И есть только одна возможность самому не обмараться – под наши с тобой благородные цели подкладывать только чистые методы. 

– Я, между прочим, не любовной перепиской соседей интересуюсь, -сказал я сердито. 

– Еще бы не хватало, – хмыкнул комиссар. – Если бы ты располагал неопровержимыми доказательствами, что Иконников преступник, я бы согласился на такую меру. В целях его изобличения и возвращения похищенного. Но ты хочешь использовать чрезвычайное оперативное средство для того, чтобы проверить – вор Иконников или это нам только кажется. Такие опыты следователя знаешь куда могут завести?.. 

Комиссар присвистнул, выразительно присвистнул, посмотрел с интересом на меня – что, мол, я ему еще скажу. А я ничего не сказал. Чего мне с ним говорить. Он и понял это, потому что, помолчав некоторое время, сказал не спеша; 

– Я вижу, недоволен ты мной, Тихонов. Но ничего не поделаешь, придется тебе смириться с моим решением. Вот сядешь на мой стульчик через сколько-то годков, тогда и покомандуешь в соответствии с законом и своим правосознанием. 

Я промолчал, пожал плечами – чего говорить, если разговор получился несерьезный, а комиссар пригладил пухлой ладошкой волосы, сказал, ухмыляясь золотыми зубами, и в этот момент я его сильно не любил: 

– У образцового сыщика, Тихонов, лицо должно быть всегда непроницаемым, а у тебя сейчас на лбу, как на крыше «Известий», текст идет аршинными электрическими буквами. Хочешь почитаю? Тебе ведь не видать, что там, на лбу, написано… 

– За текст писанный, а не сказанный, на гауптвахту не сажают. Так что можно прочитать… 

– Ну, спасибо. А написано у тебя следующее: хорошо начальству свою добродетельность показывать, когда рядовые своими руками жар гребут. Побегал бы ты, начальничек,по этому делу с мое, небось по-другому запел бы. «Висячка»-то нераскрытая за мной числится, а не за комиссаром. И много других мыслей аналогичного содержания… Как, правильно я почитал, а, Тихонов? 

– Вам лучше судить, – осторожно сказал я. – Мне ведь не видать, что там на моем лбу написано. 

– Вот и отлично, раз мне лучше судить, – оживился комиссар. – Я только напомню тебе, что за последние дни я твой душевный покой ни разу не смутил бестактными вопросами: «Как там ты, Тихонов, поворачиваешься со скрипочкой ворованной?» Потому что ты в розыске восемь лет трубишь, а я двадцать пар сапог здесь износил и понимаю, что в нашем деле ничего нет хуже, как под руку подталкивать. А вот различные руководители учреждений и ведомств, обеспокоенные судьбой скрипки – люди цивильные, штатские, они-то этого не знают. Не знают и звонят мне по десяти раз на дню. И все спрашивают: когда скрипку подадите? 

– У нас здесь не плановое производство, – слабо отбрехнулся я. 

– А они этого не знают и знать не хотят. И вполне справедливо не хотят. Ты никогда не задумывался над тем, что, помимо угрозы преступникам, мы выполняем в обществе еще одну серьезную работенку… 

– Какую? 

– Простой человек засыпает спокойно, зная, что его милиция его бережет. Поэтому, когда мы две недели не можем отыскать скрипку, вокруг начинают подумывать – а еслиу меня сегодня барахлишко из квартиры ночью вынесут? 

– Вот и надо наложить арест на корреспонденцию, чтобы не успели другие напугаться… 

– Э нет, друг ты мой ситный! Давай удовлетворять свою любознательность способами, менее болезненными для достоинства интересующих нас людей. Давай условимся, что каждый человек честен, пока мы не докажем противного. 

Я сочувственно покачал головой: 

– Это действительно очень приятно так считать. Но в наших делах затруднительно. 

– Чай с пряниками пить не затруднительно, – сказал комиссар. – А в МУРе вообще работать затруднительно. И правду умом ищут, а не хитростью… 

От комиссара я ушел расстроенный, злой и, хотя время еще не перевалило за полдень, чувствовал себя каким-то усталым, невыспавшимся, разбитым. Твердо полагая теперь, что к краже имеют отношение два человека – Иконников и Обольников, я никак не мог представить себе, что может объединить этих удивительно непохожих людей. 

У дверей моего кабинета стояла жена Обольникова – я узнал ее, только когда она поздоровалась со мной. Лицо ее отекло еще больше, запали глаза, вид совсем больной был у нее. 

– Меня по телефону вызвали… – сказала она. 

– Да, я знаю, заходите, – пропустил я ее в дверь. – Раздевайтесь, присаживайтесь к столу… 

Руки, изуродованные, с полопавшейся кожей, в ссадинах и заусенцах, бессильно лежали на коленях, и смотрела она робко, готовая покорно принять новый удар. Ей-то за что все это достается? 

– Евдокия Петровна, сегодня утром я арестовал вашего мужа. 

Она кивнула, будто давно ждала этого, готова была узнать еще в прошлый раз, но вот перенесли на сегодня, так ладно, пускай будет сегодня, она к позору приготовилась всей своей тягостной жизнью. 

– Мы считаем, что он причастен к краже в квартире Полякова. 

Она отрицательно помотала головой, по щеке пробежала и бесследно затерялась в складках морщинистой отечной щеки серая одинокая капля. 

– Вы не согласны? У вас есть какие-то другие соображения? Так же устало, безразлично она снова потрясла головой, из-под платка повисли редкие седые прядки.