От его ласкового простодушного нахальства у меня закружилась голова. Константинова полезла в карман халата за сигаретой, да, видно, вспомнила, что курить в лечебном корпусе нельзя, потерла зябко ладони, спросила прищурясь: 

– Значит, вещи можно не отдавать и вас не выписывать? 

– Не надо, не надо, – ласково, весело закивал Обольников.– Уж потерплю я, помучусь маленько выздоровления ради. 

Константинова посмотрела на меня вопросительно. Я сказал: 

– Далеко не уходите, Обольников. Вы можете мне понадобиться. 

– Хорошо и ладненько, – радостно согласился он, и я готов был поклясться – в мутных бесцветных глазах его сверкнуло злорадство, только понять я все не мог, что этомогло его так обрадовать. 

Сестра-хозяйка открыла дверь в кладовую – небольшую комнату, уставленную маленькими фанерными шкафиками – точь-в-точь, как в заводской или спортивной раздевалке.На шкафчике с черным жирным номером «63» была приклеена бумажка – «Обольников С. С.». Сестра вставила ключ в висячий замок. 

Вот тут-то и произошел один из тех случаев, о которых принято полагать, будто они управляют путями закономерностей. Я так и не понял впоследствии, то ли у Обольникова не выдержали нервы, то ли он стал жертвой своей дурацкой примитивной хитрости, но когда сестра вставила ключ в замок, у нас за спиной раздался резкий скрипучий голос Обольникова: 

– Это что такое? Вам кто давал разрешение копаться в моих вещах? 

От неожиданности у сестры сильно вздрогнули руки и замок вместе с петлей выпал из дверцы шкафика. Замок повис на второй петле, а на его дужке бессильно моталась, еле слышно позванивая, петля, выскочившая из дверцы… 

– Вы зачем туда лезете? Разрешение на такие безобразия имеются у вас? – во всю силу нажимал на голос Обольников. 

На сером кафельном полу сиротливо валялся шурупчик. А петля-то на трех должна была крепиться к дверце. Видать, и этот – единственный – был привернут кое-как, держался на соплях. В том-то и дело: Обольников обскакал меня. Я вот ждал прихода сестры-хозяйки, а он ждать не стал. Молодец, Сергей Семенович, ай да молодец! 

– Теперь вы понимаете, почему он передумал выписываться? – повернулся я к Константиновой. Но она еще этой конструкции продумать до конца не успела и смотрела на меня с недоумением. 

– Что же это деется вокруг такое? – надрывался Обольников.– Земля, что ли, вовсе бессудная стала? 

– Замолчите, Обольников, – сказал я злобно. – Вот предписанное прокурором постановление на обыск в вашей квартире. Оно включает личный обыск. 

Он замолк и долго внимательно смотрел мне в лицо неподвижными водянистыми глазами, только кончик носа чуть подрагивал. Потом он спокойно спросил: 

– А чего же вы найти у меня хотите, гражданин хороший? 

– Сядьте за стол и распишитесь, что постановление вам предъявлено. 

– С большим нашим удовольствием, – ответил он почти весело, и я ощутил, что все в нем дрожит от сдерживаемого напряжения. Обольников поставил на бумаге нелепую витиеватую закорючку. – Так что вам от меня-то надобно? 

– Я предлагаю вам добровольно выдать дубликаты ключей от квартиры Полякова. 

Он глубоко вздохнул, и вздох этот был исполнен душевного облегчения. Ну что же, и мне надо привыкнуть к поражению. Обольников меня здесь переиграл, он успел раньше. 

– Нету у меня ключей скрыпача. Напраслину на меня наводите. А коли нет веры простому человеку, работящему, не начальнику, ничем не заслуженному -то ищите, раз у вас права на беззаконие есть… 

Все перечисленное в сохранной описи оказалось в шкафчике на месте. Только ключей не было. Не только ключей Полякова – всей связки ключей, сданной Обольниковым при поступлении в клинику, не оказалось. 

– Где же ключи ваши, Обольников? – спросил я. Он горестно развел руками: 

– Я, между прочим, гражданин милиционер, еще в прошлый раз вам докладывал, что заняться здесь персоналом не мешало бы. Начинается с дармовой шамовки за счет больного человека, а кончается – и-и-и где – и не усмотришь! Так вам же за простого человека заступиться некогда… 

Сестра-хозяйка, незаметная тихая женщина, начала тяжело, мучительно багроветь. Константинова прикусила губу, покачала головой и задумчиво сказала: 

– – Слушайте, Обольников, какой же вы редкий мерзавец… 

– Конечно, раз меня вокруг обвиноватили, то и называть мет ня можно, как на язык ни попадет. Только не в МУРе власть кончается. И не в вашей больнице тюремной, пропади она пропадом. Я до правды дойду, хоть все ботинки истопчу. 

Я достал из кармана перочинный нож, подошел к двери кладовой и, осторожно засунув лезвие в замочную щель, легонько покрутил. Старый, разбитый английский замок поскрипел, чуть по-упирался, потом послушно щелкнул – язычок влез в корпус замка. Я засмеялся: 

– Вот она, вся ваша правда, Обольников… 

– А че? – настороженно спросил он. 

– Пока я собирался да потягивался, вы сегодня ночью открыли замок, вывинтили шурупы, влезли в шкаф и забрали ключи. 

– Но мы не даем им ножей в пользование, – вмешалась Константинова. 

– Да что вы говорите! – покосился я сердито. – Он же квалифицированный слесарь! Ему подобрать железяку – две минуты. Он и шурупы назад не завернул потому, что очень торопился… 

– А вы это докажите еще! – выкрикнул Обольников. Я усмехнулся: 

– Зачем же мне еще раз собственную глупость и нерасторопность доказывать? Я для вас другие доказательства припас. 

Я смотрел на его пылающие уши, синюшные изжеванные губы, волнистый прыгающий нос, и все во мне переворачивалось от острой, прямо болезненной антипатии к нему. 

– Снимайте халат, надевайте вашу одежду, – сказал я. Обольников потуже стянул на себе полы халата, будто щитом прикрываясь от меня, сипло спросил: 

– Зачем? Зачем одеваться? 

– Я забираю вас с собой. 

– Почему? Куда с собой? – быстро переспросил он. 

– В тюрьму. 

Константинова испуганно отступила от меня, а сестра-хозяйка стала снова быстро бледнеть, пока багровый румянец недавнего смущения не застыл у нее на шее и подбородке красными студенистыми каплями. Обольников медленно, беззвучно сел на стул, замер неподвижно и только костистый огромный кадык, как проглоченный шарик от пинг-понга, ритмично прыгал – вверх-вниз, вверх-вниз. В кладовой повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь екающим громким дыханием Обольниксва. Это длилось несколько долгих, просто бесконечных мгновений, и тяжесть этой тишины испуга была мне самому невыносима. И чтобы утвердить себя в своем решении, я повторил: