– Вы не хотите говорить, у кого побывали ключи? – спросил я, а она отрицательно замотала головой и хрипло сказала, глядя на меня невидящими глазами: 

– Я честный человек! Я всю жизнь работаю, я копейки чужой за всю жизнь не взяла… Взгляните на мои руки, на ноги посмотрите – а мне ведь всего сорок семь! 

– Мне и в голову не приходило вас подозревать. Но замки целы, квартира открыта ключами. Поэтому я хочу выяснить, у кого в руках могли побывать ключи… 

– Ничего я не знаю. Ключи у меня дома были. 

– Ну, не хотите говорить – не надо. Вы, Евдокия Петровна, живете этажом ниже? 

– Да. 

– Кто еще с вами там проживает? 

– Муж. Сынок два месяца назад в армию ушел, дочка замужем – отдельно живет. 

– Как вы обнаружили кражу? Из спальни вышла Лаврова. 

– Леночка, можно вас на минуту? 

Я быстро нацарапал на бумажке: «В отд. мил.: Обольников Сергей Семенович – кто такой?» Лаврова кивнула и пошла в кабинет. 

– Так что, Евдокия Петровна, как вы узнали? 

– Поднялась и увидала, что дверь не заперта. 

– Простите, а зачем поднимались? 

Женщина судорожно крутила в руках поясок от халата. 

– Ну… как зачем… проверить… все здесь в порядке?.. 

– Вас просили об этом хозяева? 

– Нет… да, то есть они меня иногда просят об этом. Когда уезжают… 

– И сейчас тоже просили? 

– Да… не помню, но, по-моему, просили… 

– А чем занимается ваш муж – Сергей Семенович? 

– Он шофером работает. 

– Где он сейчас-то? 

– В больнице. 

– Ну-у, а что с ним такое? 

Кровь бросилась ей в лицо, я увидел, как цементная серость щек стала отступать, сменяясь постепенно багровыми нездоровыми пятнами, будто кто-то зло щипал ее кожу. 

– Алкоголик он. В клинику на улице Радио его положили, – медленно сказала она, и каждое слово падало у нее изо рта, как булыжник. 

– Когда положили? 

– Вчера. Приступ у него начался. 

Я положил ручку на стол и постарался поймать ее взгляд, но, хоть она и смотрела на меня почти в упор, казалось, меня не замечала – выцветшие серые глаза незряче скользили мимо. 

– Приступ? – переспросил я не спеша. – В этой болезни приступ называется запоем. Когда он запил? 

– В пятницу, позавчера, – она больше не плакала, говорила медленно, устало, безразлично. 

Вошла Лаврова, положила передо мной листочек. Ее круглым детским почерком было торопливо написано: "Характеризуется крайне отрицательно. Пьяница, бьет жену, а раньше и детей, дважды привлекался за мелкое хулиг., неразборчив в знакомств. Работает шофером в таксомоторном парке, раньше был слесарем-лекальщиком 5-го разряда на заводе «Знамя». 

– Евдокия Петровна, а к мужу вашему, Сергею Семеновичу, ключи в руки не попадали? – спросил я. 

Она шарахнулась, как лошадь от удара, и незрячие глаза ожили: задергались веки, мелко затряслись редкие реснички. 

– В больнице он, говорю же я, в больнице, – забормотала она быстро и беспомощно, и снова закапали – одна за другой – мутные градины слез. 

Да, сомнений быть не могло, Сергей Семенович, муженек запойный, папочка нежный, про ключики знал, держал он их в ручонках своих трясучих, это уж как пить дать… 

– Евдокия Петровна, я вам верю, что вы честный человек. Идите к себе домой и подумайте обо всех моих вопросах. И про Сергея Семеныча подумайте. Я понимаю – он вам муж, кровь родная, но все-таки всему предел есть. Вы подумайте – стоит он тех страданий, что вы из-за него принимаете сейчас? А я к вам попозже спущусь. У вас ведь телефона нет? 

– Нет, – покачала она равнодушно головой. 

– Ну и хорошо, никто звонками вас отвлекать не будет. Часа через два я зайду. 

Бессильным лунатическим шагом, медленно переставляя свои отечные, изуродованные венами ноги, пошла она к двери, и я услышал, как, уже выходя из комнаты, она прошептала: 

– Господи, позор какой… -…Халецкий снимал на дактопленку отпечатки пальцев со шкафа. Повернулся ко мне: 

– Ну что? 

– Трудно сказать. Ключи у него, во всяком случае, были. Работал раньше слесарем… 

– Думаете, навел? 

– Не знаю. Алиби у него при всем том стопроцентное. В этой милой больничке режим – будьте спокойны, оттуда не сбежишь на ночь. Но разрабатывать его придется всерьез. Да и на жену я надеюсь – она мне обязательно сегодня про него что-нибудь поведает. 

– Э, не скажите. Такие женщины если замыкаются – то все, хоть лопни – рта не раскроют. 

– Поживем – увидим, – сказал я и позвал Лаврову. 

– Да? – раздался ее голос из кабинета. 

– Идите сюда, протокол будем писать здесь. 

Я снова уселся за стол, разложив листы протокола осмотра. 

– Вы диктуйте, а я буду записывать, – сказал я. 

– Пожалуйста, – кивнула она, будто так оно и было правильнее. 

Халецкий, натянув тонкие резиновые перчатки, стоя на коленях, очень аккуратно – один к одному – начал подбирать с пола осколки стекла, складывая из них, как из мозаики, единую плоскость. На вощеном паркете, как свежие раны, были видны соскобы. 

– Исходные данные заполнили? – спросила Лаврова. 

– Заполнил. 

– Пишите. Квартира расположена на пятом этаже, других квартир на лестничной клетке нет. Дверь изнутри обита белым листовым железом. Замки повреждений не имеют, ригели и запорные планки в порядке, на обвязке двери против замка заметна вмятина. По-видимому, вор проник в квартиру путем подбора ключей… 

– Та-ак, этого писать не будем. 

– Почему? – подняла голову Лаврова. 

– В протокол надо вносить только факты, – сказал я. – А насчет вора – это пока только мечтания… Ну-с, дальше. 

– …На полу в прихожей три обгоревшие спички… Здесь же лежит проигрыватель, рядом, слева, черные мужские полуботинки новые… на нижней полке горки в беспорядке большие медали с надписями на английском, французском, немецком и японском языках – в количестве одиннадцать штук, все на имя народного артиста СССР Льва Осиповича Полякова, окна в порядке, створки и рамы повреждений не имеют, форточки заперты на шпингалеты, опорные крючки которых довернуты и закреплены в обойме… слева на тумбе-радиоприемник, на котором стоит бюст Полякова… работы скульптора Манизера…