Из автомата в вестибюле я позвонил дежурному по МУРу, узнать – нет ли каких новостей. Дежурил Кабанов из второго отдела, ленивый флегматичный парень, исключительно способный сыщик. Он специализировался в расследовании убийств, за что наш комиссар называл его шутя «Инспектор Кадавр». 

– Тебе, Стае, какая-то женщина раза три звонила, – вяло сказал Кабанов. – Оставила телефон, просила позвонить. 

– Как фамилия? 

– Погодь, сейчас взгляну. У меня тут записано все, – я слышал, как он пыхтел в трубку – методично, ровно, уверенно, так же, как он разматывает свои дела. – Вот, нашел. Доктор Константинова. Сказала, что ты знаешь. 

– Знаю, знаю. Больше ничего? 

– Пока бог миловал от новостей. Ну ничего, к полуночи появятся… 

– Давай, старик, держись. Желаю спокойной вахты. Привет. 

– Большой привет, – сказал лениво Кабанов и положил трубку. 

Я посмотрел на часы – пять минут одиннадцатого. Звонить еще можно. Интересно, зачем это я так срочно понадобился ей? Набрал номер. Сначала никто не снимал трубку, потом подошла девочка и ответила тонким голоском: «А мамы нет дома, она в больнице на дежурстве…» Я набрал номер клиники и сразу же услышал голос Константиновой. 

– Здравствуйте, это Тихонов. Вы мне звонили сегодня, я только что узнал. 

– Да, я вас разыскивала по поводу Обольникова. Я не знаю, какие у вас планы, но я собираюсь завтра решать вопрос о нем… 

– В каком смысле? – удивился я. 

– Мы его завтра или выпишем, или будем оформлять принудительное лечение на режиме… 

– А что случилось? 

– Сегодня совершенно случайно санитарка обнаружила у него пузырек с соляной кислотой… 

– С соляной кислотой? – не понял я. 

– Да. Опытные алкоголики, попадающие к нам, пьют ее в слабом растворе – действие всех препаратов от этого нейтрализуется. 

– Подождите, так ведь весь эффект лечения пропадает? – никак не мог сообразить я. 

– Ну конечно! – сказала сердито Константинова. – Чего здесь непонятного – эффект лечения основан на возникновении биологического неприятия организмом алкоголя. А они, видите ли, не хотят лишать себя этого удовольствия… 

– Но ведь Обольников сам явился в клинику для прохождения лечения? 

– Не знаю, – устало сказала Константинова, – не знаю, зачем он это сделал. Может быть, у него были какие-то иные соображения. 

– А как он себя вообще вел последние дни? 

– Плохо. Грозился и упрашивал выпустить его из клиники, требовал отдать его одежду и отпустить. Я, естественно, отказала. 

– Просил одежду? – переспросил я и вспомнил пустой гардероб в его комнате. – Доктор, если я сейчас приеду к вам, вы сможете показать мне его одежду? 

– Сейчас нет сестры-хозяйки, а ключи от кладовой у нее. Приезжайте завтра с утра – я сменяюсь в десять. 

– Хорошо. До свидания… 

Наконец закончился этот долгий трудный день. 

Глава 8 

Человека к благу можно привести и силой 

Мастер Страдивари еще триста дней работал у старого Никколо Амати. Амати мучился ногами – они опухли чудовищно, превратившись в бесформенные ватные колонны. Ему стало тяжело работать у верстака, и он заказал себе высокий стульчик, вроде тех, что делают для детей, которые еще не достают до стола. И каждый день, кроме первого дня пасхи и рождества, он медленно, тяжело спускался по лестнице в мастерскую и строгал, пилил, вырезал и клеил скрипки, альты, виолончели. 

Накануне страстной пятницы лекарь дон Себастиано пустил ему кровь, и мастер Никколо был слишком слаб, чтобы работать, но в мастерскую спустился и, сидя на своем стуле, смотрел, как Антонио натягивает струны на новую скрипку. Смотрел сердито, неодобрительно, потому что вся затея с этой скрипкой казалась ему глупой, недостойной серьезного мастера. Страдивари потратил на нее много месяцев, а в мире нет такого фокуса, на который великий мастер может тратить столько времени. А эта скрипка – просто фокус, прихоть, пустой каприз таланта. 

– Такие штуки уже пытался сделать один мой ученик, – недовольно говорил Амати. – Он пытался построить скрипку из волнистого клена – не получилось, потом он вырезал виолончель из альпийской сосны – ее нельзя было слушать, как колодезный ворот… 

Антонио от удивления чуть не выронил скрипку из рук: 

– Учитель, у вас были ученики? Я слышу об этом впервые! 

Что-то похожее на румянец выступило на бледных отечных щеках Амати -он понял, что проговорился. И острые сердитые глаза покрылись тусклой пленкой старческой бессильной слезы. 

– Я не люблю вспоминать об этом, потому что память о нем вызывает в моем сердце горечь. 

– Он оказался плохим человеком? 

– Нет, скорее я оказался глупым человеком. 

Мастер смотрел в растворенное окно, туда, где по ярко-синему небу Ломбардии бежали на север к Альпам причудливые стада облаков. Одуряюще пахли азалии, и одинокая птичка в саду все время испуганно вскрикивала -чью-итть! И все это так не вязалось со старостью, болезнью, бессилием, когда сам Страдивари чувствовал в своем сухом костистом теле одновременное биение тысячи быстрых, веселых и сильных пульсов…