И мгновенно преобразился из могучего, всепокоряющего таланта в беззащитного, наивного человека, отвлеченного от всей мирской грязи и подлости, доверчивого и естественного как ребенок. 

– Лев Осипович, у нас предположения называются версиями, и мой служебный долг состоит в том, чтобы проверить их все. 

– Но не такими же средствами! – воскликнул он возмущенно. 

– А какими? – рассердился я. – Есть человек, о котором весьма плохо говорят, а он, в свою очередь, враждебно настроен к вам. Должен я проверить его отношение к факту кражи? 

– Ну почему же враждебно? – жалобно сказал Поляков. – Он немного сердится на меня и по-своему прав – я мог бы уделять ему больше внимания… 

– Это подробность ваших давних взаимоотношений. А меня интересует положение вещей на сегодняшний день. И пройти мимо Иконникова я не могу! 

– Я понимаю, – извиняющимся тоном сказал Поляков. – Но это предположение так нелепо, извините меня… 

– Ладно, аллах с ним, с Иконниковым, – сказал я. – Мы расшифровали четыре цифры из телефона, который вам оставил слесарь. Вы не можете постараться припомнить остальное? 

– Я очень плохо запоминаю любые цифры, – сказал он беспомощно. 

– Ну а как же вы обходитесь в городе без телефонной книги? У вас есть карманная книжка? 

– Нет. Нужные мне телефоны я запоминаю.,. – он сконфузился и, застенчиво улыбаясь, закончил: -…по нотам. 

– Как? – не понял я. 

Он почему-то еще больше сконфузился: 

– Ну, можно же по нотному счету: до – один, ре – два, ми – три, фа – четыре и так далее… Мне так гораздо легче запоминать. 

Я мгновение подумал, потом спросил: 

– И вместо цифрового сочетания у вас в памяти фиксируется нотная фраза? 

Поляков кивнул: 

– Да. А какие вы расшифровали цифры? Может, мне это напомнит что-то? Я ведь своей рукой записывал номер. 

– Три первых – 157 и последняя – 2. Три цифры в середине утеряны. 

Поляков что-то быстро промычал под нос, задумчиво сказал: 

– До-соль-си… ре. До-соль-си… ре. Мне помнится, это был какой-то ужасный набор звуков, он просто резал ухо. До-соль-си… ре… 

Он встал, подошел к роялю, и начал наигрывать какие-то музыкальные фразы, и начало в них во всех было одинаковое, а потом он что-то импровизировал, подбирал, как неопытный музыкант подбирает нужную ему мелодию. Маленькая безобразная мелодия, которая была мне сейчас важнее всех симфоний на свете. 

– Да, я просто уверен – до-соль-си-си-фа-ля-ре, – сказал Поляков. •– Я не думаю, что ошибся. Это было до-соль-си-си-фа-ля-ре! 

– Переведите, – попросил я. – Я боюсь ошибиться. 

– 157-74-62. 

Глава 7 

Гениален, как Роде, и так же несчастен 

Антонио Страдивари учился у Никколо Амати тысячу дней – без малого три года. Была весна, река Треббия, напоенная голубыми снегами ломбардских Альп, с шумом и шелестом несла свои серые воды мимо маленького, залитого солнцем городка, сиреневыми цветами дымились персиковые сады, и Антонио не покидало ощущение, что все это ликование природы – только декорация на празднике его жизни. Он был счастлив. 

Ахиллино Парелли, контрабандист, спекулянт и вор, привез наконец из Специи, где он водил делишки с приходящими на галерах трапеэундскими турками, глиняный сосуд с густым, чуть-чуть желтоватым молоком – ядовитым соком растения эуфорбия маршаллиана, цветущего в высоких горах, отделяющих Европу от Азии. Это был вожделенный кавказский молочай. 

Молоко эуфорбии клеилось к рукам, сразу застывая грязными, черными струпьями – трижды растворял его Антонио, перегонял, чистил, отстаивая в колбе прозрачный экстракт. Это была последняя добавка в секрете сокровенного лака. Антонио уже давно понял, что ядовитый сок молочая необходим для получения лака Амати, но десятки перепробованных им видов молочая, давая нужный звуковой эффект, уничтожали цвет и красоту лака. И вот, наконец, эуфорбия маршаллиана дала и звук, и окончательный цвет лака -бледно-желтый, с легким блеском, подобный старому левантийскому золоту… 

Никколо Амати окунал пальцы в горячий лак, растягивал на руке его тугую тягучую пленку, нюхал, кисточкой наносил его на дощечки грушевого дерева и быстро водил ими над пляшущим огоньком каганца, а затем тер дощечку полой суконного камзола – согретое лаком, ласково переливалось живым цветом дерево, каждое волокно было видно напросвет. 

Антонио, внимательно следивший за действиями старика, захохотал, подбежал к нему и обнял Никколо за плечи: 

– Учитель, ваши сомнения напрасны! Это лак рода Амати! 

Мастер осторожно снял руки ученика со своих плеч, бросил дощечку на верстак, устало потянулся и сказал: 

– Пора обедать. Скажи, чтобы нам подали еду сюда… 

Они с аппетитом поедали говядину со сливами, сыр, макароны, запивали прошлогодним джинцано, и Антонио, захмелевший от сытости, хорошего вина и счастья, объяснял мастеру, почему он догадался, что именно эуфорбия маршал-лиана нужна для лака Амати. 

Никколо Амати поднял тяжелую голову, посмотрел на радостного Антонио и грустно сказал: 

– Люди никогда не занимались бы землепашеством, если бы столько же снимали в урожай, сколько засеяли… 

Антонио удивленно воззрился на учителя. 

– Добрый урожай – только плата за труд человека. Дело в том, что ни я, Никколо Амати, ни отец мой, ни дядя, ни дед Андреа никогда не использовали в своем лаке эуфорбия маршаллиана… 

Страдивари начал стремительно бледнеть, а Никколо сказал торжественно и грустно: 

– Сегодня самый счастливый день моей жизни. И самый горестный, потому что является он знамением моего конца. Ты ведь сварил вовсе не лак Амати… 

Антонио так рванулся из-за стола, что деревянная резная скамейка упала на пол. Амати так же неспешно закончил: 

– Это лак Страдивари. И он… лучше знаменитого лака Амати… 

Антонио хрипло сказал: 

– Учитель… Амати перебил его: 

– Не называй так больше меня, сынок. Ты больше не ученик. Ты мастер, и сейчас я счастлив, что спустя века люди будут вспоминать обо мне хотя бы потому, что я смог многому научить тебя. Ты сделаешь гораздо больше, чем я.