– Да, жаль, хороший был «Страдивари», – сказал Белаш. – Просто прекрасный… 

– Почему «был»? – поднял я голову. 

Белаш развел руками: 

– Такие вещи воруют, чтобы не попадаться… 

Я оттиснул штамп, расписался, протянул ему пропуск и сказал: 

– Рубль из сумочки в трамвае тоже воруют, чтобы не попадаться… 

Я все еще раздумывал над рассказом Белаша. Он, конечно, здесь ни при чем, но что-то в его поведении меня настораживало, что-то еще он знал, но сообщить не захотел. Осталось у меня ощущение какой-то недосказанности, хотя я и сам не знал той сферы вопросов, которые надо было задать ему, а там уж по двоичной системе – да-нет – делать для себя выводы. Мне казалось почему-то, что он знает об Иконникове много больше. Нет, как тут ни верти и ни раскладывай, не станут дружить много лет такие разные люди – существуют определенные закономерности в человеческих отношениях. Белаш и Иконников -жизненные антиподы, они, как сказочный двухголовый зверь Тяни-Толкай, должны быть всегда устремлены в разные стороны. 

Зазвонил телефон. Трубка тягучим голосом Халецкого сказала: 

– Тихонов? Здравствуйте, это я. 

– Здравствуйте, Ной Маркович, – приветливо сказал я. – Чем порадовать можете? 

– Этого я сам еще не знаю. Приходите в почерковедческую лабораторию, вместе посмотрим… 

– А есть на что смотреть? 

– Во всяком случае, интересный эксперимент я вам обещаю. 

– Сейчас приду. Подготовьте встречу… Халецкий засмеялся: 

– Тихонов, мне кажется, что под утро, когда сон особенно сладок, вам регулярно должно являться одно и то же видение… 

– А именно? 

– Солнечное утро, гром фанфар и трепет флагов. На открытой «Чайке» алого цвета подъезжаете вы к воротам Петровки, 38, а сотрудники уже все построены в каре. Вы сходите с подножки и начальник управления, естественно в парадной форме, рапортует: «Товарищ генеральный комиссар милиции…» 

– Такого звания нет, – сказал я. 

– Было такое звание раньше, я помню. 

– Тогда подождем, пока его снова введут специально для меня, -засмеялся я и положил трубку. 

У эксперта-почерковеда Ашукина на столе были разложены обгорелые обрывки листочков, которые мы подобрали в квартире Полякова. Халецкий подготовил их для исследования и теперь наши «халдеи» – эксперты попытаются выжать информацию из ничего. Потому что листочки эти были ничем – горстка обгорелых, с абсолютно неразличимыми надписями, грязных обрывков бумаги. И мне было немного смешно, что Халецкий называет их «документами для исследования»… 

– На документах есть поперечная линовка – это затрудняет задачу, -сказал озабоченно Халецкий. Я промолчал, хотя был уверен, что затруднять там нечего – пустое дело, никто еще не получил из ничего что-то. 

Пинцетами с мягкими губками они удивительно сноровисто и точно брали горелые обрывки и укладывали на столик микроосветителя ОИ-18. Я уже видел однажды такую машинув работе – невероятная комбинация из бинокулярного микроскопа и прожектора, бросающего тонкую – спицей – струю света. 

– Графитовый давленый штрих… повреждение… еще штрих… следовоспринимающий объект здесь уничтожен… идет анилиновая длинная запись… продольный ряд штрихов… давленые, глубокие… след шариковой авторучки… текст неразборчивый… – Ашукин вперился в прибор и со стороны казался марсианским пришельцем с длинными трубчатыми глазами окуляров. Халецкий томился рядом – ему тоже хотелось посмотреть, но здесь первое слово было за Ашукиным. А я сидел верхом на стуле и спокойно дожидался, я-то все равно в этом ничего не понимал. Да и не очень я верил в эту затею. 

Ашукин поднял голову и спросил: 

– Есть такой музыкант – Салерно? 

– Есть, – быстро сказал Халецкий. – Пианист Салерно, по-моему, его зовут Василий. 

– Тогда это листочек из книжки на букву "С", – уверенно сказал Ашукин. – Посмотрите… 

Его место занял Халецкий. Он смотрел в бинокль прибора, и верхняя часть лица была будто закрыта такой чудной тяжелой маской, и я видел лишь его медленно, беззвучно шевелящиеся губы. Острый лучик, белый, пронзительный, бешено метался по обгорелому листку, потом замирал, полз по нему еле заметно, вроде он прощупывал его, чуть быстрее, быстрее, и снова начинал метаться по коричнево-черному клочку. 

– Я тоже хочу посмотреть, – сказал я. 

Халецкий, не отрывая глаз от прибора, твердо вывел меня из игры: 

– Вы здесь все равно ничего не разберете. Так, вот следующая фамилия – Ситковецкий… 

Похоже, что Халецкий может сейчас крупно посрамить меня с моими скептическими прогнозами. Он встал и сказал Ашукину: 

– Я думаю, надо документы испепелить. Ашукин согласно кивнул, а я заорал: 

– Да вы что? Только что какой-то текст появился, а вы уже отказываетесь? 

Они с недоумением посмотрели на меня, потом громко от души захохотали. Вытирая слезу с глаза, Халецкий сквозь смех сказал: 

– Я ведь давно вам говорил, Тихонов, что дилетантство ваше до добра не доведет… – И, отсмеявшись, объяснил: – Документы находятся в стадии полусожжения и обугливания. Для исследования на макрорепродукторе их надо перевести в следующую фазу – испепеления… 

Ашукин закрепил листок на керамической пластинке, вложил ее в муфельную печь и включил рубильник. Затем они уселись и закурили, вот точно как плотники на перекуре, не спеша стали беседовать. Вернее, беседовал один только Халецкий, потому что, сколько я знаю Ашукина, он разговаривать на умеет, во всяком случае, очень не любит. Он прирожденный слушатель -добродетель, высоко ценимая Халецким. Говорили о том, что осень теплая, а грибов все равно мало, а плодожорку на даче лучше всего уничтожать трифинилфосфатом, скоро уже зима – это солнышко, конечно, никого уже не обманет, хорошо бы внучку отдать в секцию фигурного катания, но некому водить ее на стадион, апускать одну по городу боязно, движение на улицах стало совершенно сумасшедшее, а что будет еще, когда на всю мощность пустят автозавод в Тольятти, – подумать страшно… Потом поговорили о том, выведут американцы войска из Вьетнама или переговоры в Париже – это просто так, их обычные штучки.