– Нет, только по радио слышал. 

– Ну, неважно. У Преображенского я пробыл до позднего вечера, хотя рассчитывал управиться в два счета. Группа высоких не строила… И, кажется, в этот день все. Да, точно, я собирался еще зайти к приятелям Медведевым, но было уже поздно, я поехал в гостиницу, позвонил Леше Медведеву, передоговорился на завтра и лег спать. На другой день я работал в консерватории, потом поехал к Медведевым, вернулся часа в три, будучи при этом крупно «под шафе». В воскресенье завтракал поздно, состояние у меня было несколько взвешенное, потом поехал, работал в филармонии, там познакомился с девушкой и вместе с ней ужинал в ресторане «Москва»… 

– Координаты девушки сохранились? – безразличным тоном спросил я. 

Белаш недоуменно посмотрел на меня: 

– Девушки? Конечно. А что? 

– Ничего. Я их переписать хотел. 

Белаш достал из кармана записную книжку, полистал, открыл страницу: 

– «Валя Морозова, Ленинград, ул. Громова, д. 7, кв. 56». 

Я записал. Белаш закрыл книжку, растерянно покачал головой. 

– Ну, короче, в понедельник я занимался с инструментами в Малом оперном, поужинал моими любимыми миногами и в полночь сказал: «Арриведерчи, Питер!» Вот и все. А теперь, может быть, перейдем на игру «Спрашивайте -отвечаем»?.. 

– Хорошо. Спрашиваем: вы Иконникова знаете? Белаш заулыбался: 

– Отвечаем: а кто же его среди музыкантов не знает? 

– Вы давно знакомы? 

– Лет пять, наверное… 

– Дружите? 

– Ну как вам сказать – это, конечно, не третье твое плечо, но отношения у нас хорошие. 

– Что вас связывает? 

– Второй закон диалектики: единство и борьба противоположностей. 

– Точнее. 

– Точнее? У нас с ним отношения давние, тут одним словом не отделаешься, но в принципе это выглядит так: я считаю его выжившим из ума гением, а он считает меня талантливым недоумком. Вот мы и перевоспитываем друг друга. 

– Кроме того, вы канал связи между ним и Поляковым? 

– – Если хотите, то да. Не будь меня, мой старый дурак давно бы убил Полякова скалкой. А так я его помаленьку в ум ввожу… 

– А на чем основан их конфликт? 

– Да ну! История древняя как мир. Зависть талантливого лентяя-неудачника к таланту трудолюбивому, а потому успешному. Да и конфликт у них односторонний. Поляков-то– добрая душа, постоянно носится с идеей спасти и вернуть искусству Иконникова, хотя это так же реально, как из вашего окошка увидеть Нахичевань. Сколько я денег перетаскал от Полякова Иконникову… 

– И что – берет Иконников деньги Полякова? 

– Да что вы! Если бы он знал, чьи это деньги, он бы в момент устроил какое-нибудь театрализованное представление вроде сожжения этих денег в Доме композиторов. И лучше всего – при большом стечении перепуганных симфонистов… 

– Иконников утверждает, что Поляков мучится перед ним чувством вины и поэтому… 

– Да слушайте вы этого дурака больше, – перебил Белаш. – Чушь собачья! Слышал я это тысячу раз, вместе с обещаниями, что мир еще заговорит о нем! И еще, мол, как заговорит! Поляков просто очень добрый и застенчивый до робости человек. И это он сам поддерживавает глупые слухи, будто Иконников когда-то, мол, был много талантливее его. Ерунда это, вздор! Такое дарование, как Поляков, рождается раз в сто лет, А друг мой Иконников -человек несомненно очень способный – обладает редким апломбом, которого начисто лишен Поляков. И пока Поляков не сформировался окончательно, Иконников его попросту заслонял. Ну а потом уж время поставило все на свои места. 

– А как вы в целом относитесь к Иконникову? Белаш задумался, пожал плечами: 

– Черт его знает. Каждая наша встреча заканчивается крупной ссорой, а потом я все-таки с ним снова мирюсь – человек он, конечно, незаурядный, хотя и есть в нем массапросто отвратительных черт… 

– А именно? 

– Ну как вам сказать? Вот если бы создали общество защиты Геростратов, он бы по праву занял там председательское место… 

У меня мелькнула чудовищная мысль, и я не удержался: 

– Ему нравится разрушать? 

Белаш внимательно посмотрел на меня, покачал головой: 

– Нет, вы меня не поняли. Он не считает действия Герострата правильными. Он утверждает, что этих действий в принципе не было. Ну, как если бы храм Артемиды сгорел от окурка, а потом обвинили во всем Герострата. Вот в последний раз, например, он двинул мне собственного изготовления теорию о неправосудности приговора Каину… 

– Я уже знаком с этой теорией, – кивнул я. 

– Ну, тогда вы имеете представление о его образе мышления. И все-таки мне его очень жалко. Очень способный, потерянный для людей человек. 

– Почему потерянный? Занимается же он там со своими змеями? 

– Б-р-р-р! – передернул плечами Белаш. – Совершенно в стиле моего друга – из всех человеческих занятий выискать самое мерзкое. Змеиный яд, эксперименты все эти, конечно, штука полезная. Но я думаю, что таким делом можно заниматься только от великой любви к людям. Иначе это уже где-то на грани извращения… 

Некоторое время мы посидели молча, потом я спросил: 

– Как вы думаете, мог Иконников соучаствовать в краже «Страдивари»?.. 

Белаш твердо сказал: 

– Уверен, что нет. Мужик он противный, но украсть «Страдивари» – не думаю. 

– Однако не любите вы своего приятеля, – сказал я. 

– А за что же его любить? – удивился Белаш. – Совсем малосимпатичный человечек Иконников. Уважать, презирать, интересоваться – это сколько угодно. Любить его – это не занятие для слабонервных. Что же касается кражи, то я бы мог поручиться за него, но вы же поручительств не принимаете… 

– Нет, не принимаем, – подтвердил я. – Такого рода, во всяком случае. 

– А жаль. Впрочем, если бы я даже проиграл свое поручительство, у меня было бы одно-единственное объяснение: старческое склерозное хулиганство. Знаете: сам – не гам и тебе не дам! 

– Всякое бывает, – сказал я уклончиво. – Давайте, Григорий Петрович, ваш пропуск, я подпишу на выход… 

– Отпускаете все-таки? – засмеялся он, доставая и протягивая мне бланк. 

– А что с вами остается делать? – Я достал штамп, подышал на него.