Я остолбенел и вдруг услышал голос Лавровой: негромкий, спокойный, но прозвучал он так, будто разрезал весь гам в коридоре ножом: 

– Встать! Встать, я сказала! – И все вокруг замерли, как в немой сцене у Н. В. Гоголя. 

Лаврова подошла к Обольникову и сказала совсем тихо: 

– Если вы не прекратите сейчас же это безобразие, я вас действительно арестую. Встать! 

Минотавр Ооольникова был похож сейчас на грязного избитого пса. Дрожа и всхлипывая, Обольников бормотал: 

– Честью клянусь, не воровал я ничего… 

Тяжелая железная дверь захлопнулась за нами, и мы пошли по улице Радио к Разгуляю. Осень все-таки, наверное, забыла, что ее время на исходе, и день был ласково-солнечный, тихий, теплый. Лаврова наколола на острие своего длинного элегантного зонтика опавший лист и сказала: 

– Дожди зарядят скоро… 

– Наверное. 

– Не люблю я осень… 

– А я – ничего, мне осень подходит. 

– У нас с вами вообще вкусы противоположные. 

– Это не страшно, – сказал я. – Поскольку противоречия наши не антагонистические, мы охватываем больший диапазон мира. 

Лаврова грустно усмехнулась: 

– Мы с вами вообще классическая детективная пара: молодой, но горячий работник говорит – «надо брать». А старший, опытный и рассудительный, отвечает – «пока рано», 

– Аналогия чисто формальная. Старший-то ведь всегда руководствуется соображениями высшей человечности – нельзя сажать человека в тюрьму, не доказав его вины наверняка… 

– А вы чем руководствуетесь? – прищурилась Лаврова. 

– Сухим эгоистическим рационализмом. Я бы этого субчика мгновенно в КПЗ окунул. Но с того момента, как по делу появляется заключенный, помимо розыскных хлопот, из меня начальство и прокуратура начнут каждый день кишки выворачивать – сроки ареста текут… 

– А так? 

– А так он себя сам определил на изоляцию. Сбежать отсюда ему невозможно, да и куда он побежит? Пусть сидит на антабусе и дозревает… 

Мы дошли до угла, и я вспомнил, как здорово Лаврова справилась с Обольниковым. 

– Слушайте, Лена, а ловко вы укротили этого барбоса. Просто молодец, я и то растерялся… 

Она ничего не сказала, и мы дальше шли молча, потом она будто вспомнила: 

– Знаю я их, сволочей этих. Насмотрелась. Мать меня одна вырастила. 

Из будки автомата я позвонил на Петровку. Дежурный сказал, что для меня прислали справку. 

– Прочитайте, – попросил я. 

– «Иконников Павел Петрович, уроженец Харькова, 1911 года рождения, проживает на Вспольном переулке… – монотонно читал дежурный, – работает лаборантом-герпетологом в серпентарии Института токсикологии…» 

Я положил трубку и спросил у Лавровой: 

– Вы не знаете, что такое герпетолог? 

– По-моему, это что-то связанное со змеями… Если я не ошибаюсь, герпетология – это наука о змеях.: 

– О змеях? – спросил я с сомнением. – А что такое серпентарии? 

– Это змеевник. Ну, вроде террариума, где содержат змей. 

– Однако! – хмыкнул я. – Первый раз слышу о таком… Лаврова сказала: 

– Как это ни прискорбно, но в мире есть масса всякого, о чем вы не слышали. 

– Так чего же в этом прискорбного! Один мой знакомый регулярно читал на ночь энциклопедию. И запоминал, главное, все, собака. Общаться с ним было невыносимо – все знал, даже противно становилось. Представляете, если бы я на ночь энциклопедию читал, а утром вам все выкладывал? 

– У нас и так хватает о чем потолковать. Так вы в серпентарий? 

– Да. Он в Сокольниках, на Шестом Лучевом просеке расположен. 

– Ну и прелестно. А я в троллейбусный парк – насчет билета. 

– Если бы вы были не в мини, а в длинном, до земли кринолине, я бы уговорил вас ехать со мной, – сказал я. 

– Это почему еще? – подозрительно посмотрела на меня Лаврова. 

– Зонтик у вас есть, и мы бы вписались в осенний пейзаж парка, как на левитановской картине. Лаврова засмеялась: 

– Не больно-то далеко вы ушли от своего приятеля-энциклопедиста… 

Не знаю почему, но так уж получилось, что я много лет не был в Сокольническом парке. Когда-то я очень любил его и мы часто с ребятами ездили сюда в детский городок. Больше всего нас привлекал стоявший здесь подбитый трофейный «мессершмитт-109». На карусели и игрушечные самолетики «иммельмана» денег у нас, естественно, не было, а в «мессершмитте» можно было играть сколько угодно, и, конечно, очень приятно было, что «мессершмитт» хоть и сломанный, но настоящий трофейный самолет. О нем, наверное, забыли, и мы исподволь раскручивали его до мельчайших винтов. Под конец самолет имел такой вид, будто в него прямым попаданием угодил крупный зенитный снаряд. Нас это не смущало, потому что разбитый вид самолета не мешал чувствовать себя в кабине Чкаловым, Кожедубом или Маресьевым. А потом самолет куда-то увезли, наверное, на переплавку, и, поогорчавшись немного, мы стали ходить купаться на Оленьи пруды, и парк тогда был еще совсем дикий – настоящий лес. Не было асфальтовых дорожек и модерновых павильонов-выставок, стеклянных кубиков кафе и шашлычных. Только в самом начале, у входа, стояло невообразимое деревянное сооружение, похожее на языческий храм – кинотеатр, куда мы с переменным успехом, но с неизменной настойчивостью ходили «на протырку» – без билетов то есть. Здесь я видел «Подводную лодку Т-9», «Небесный тихоход», «Три мушкетера», «Александра Матросова» и «Робин Гуда». Я помню, когда показывали «Остров сокровищ» и Билли Боне говорил, что он человек простой и ему нужнатолько грудинка, яйца и ром, мы – голодные дети войны – поднимали оглушительный хохот, полагая, что это такая нахальная шутка. Кинотеатр был частью моего детства, волшебным окошком, через которое я заглянул в большой мир вокруг себя. Потом, много лет спустя, когда я уже учился в университете, однажды ночью кинотеатр сгорел, и мне было ужасно жалко это нелепое, дорогое моему сердцу капище. На его месте выкопали пруд – красивый, с фонтанами, ночным подсветом, и он был очень здорово расположен – прямо против входа, но мне все равно было жалко, что кинотеатр сгорел, лучше бы пруд в другом месте сделали. И чего-то мне не хватало без моего уродливого дорогого кинотеатра, не хватало мне чего-то в парке, стал он какой-то чужой, и я перестал ходить в него.