– В другой раз как-нибудь, – сказал я. – Будьте добры… Взгляните на эту фотографию. Личность вам не знакома? 

Директор нацепил очки, завел за уши железные дужки, внимательно вгляделся в фотографию. 

– Господи, да это никак Петр Семеныч! И не признать сразу – худой да стриженый! 

– Так сколько лет пробежало! – охотно подключился я. – Сейчас-то что поделывает Петр Семеныч? В начальство, наверное, вышел? 

– Да нет, заготовитель он наш. Отличнейший работник, должен вам сказать. Вдумчивый. За что Полозов ни возьмется, все делает «на большой», извиняюсь, конечно… 

– А где он сам-то сейчас, Полозов? 

– В Сасово за билетами поехал, скоро должен быть. Нужен? 

– Да-а… Покалякать захотелось. А куда ему билеты? 

– Отпуск у него пропадает неиспользованный. До 31-го надо оформить. Он и решил недельку погулять, к сестре в Елец прокатиться, а с шестого числа мы его отзовем – дел многонько сейчас. 

– В Елец, значит, на недельку? – переспросил я. По всем архивным данным у Никодимова никакой сестры и в помине не было. 

– Ну да, в Елец. Вон и гостинцы заготовил, – директор показал на обвязанный веревкой чемодан и два небольших ящика, стоявших в углу. 

– А что же он свои гостинцы у вас, а не дома держит? – неожиданно вмешалась Лаврова. 

– Квартиру он у Кузьмичева Степана снимает, домишко совсем паршивенький, крыс полно… Вот он и боится, что продукты пожрут. 

Я посмотрел на толстые оконные решетки, тяжеленный железный засов, но не успел ничего сказать, потому что Лаврова резко, почти на вскрике произнесла: 

– Станислав Павлович!! 

Я удивленно поднял на нее взгляд – Лаврова отступила от окна, лицо ее побледнело еще больше и как-то вытянулось, и она почти шепотом, сипло сказала: 

– Вы хотели присмотреть для своей машины колпаки… 

Я вылетел из-за стола и в один прыжок подскочил к окну. 

Из зеленого «газика» с блестящими колпаками на колесах вылез человек. Был он плотен, коренаст, темная бекеша круглила литые плечи, торчком на голове стояла меховаяшапка, серые чесанки косолапо загребали снег. Здоровым саквояжем в руке отмахивал легко, играючи. Сквозь льдистую роспись мороза на стекле лица его было не рассмотреть. 

Директор магазина, уже стоявший за моим плечом, сказал высоким испуганным голоском: 

– Это он и есть, Полозов Петр Семенович. Очень хороший человек… 

Я повернулся к нему и сказал быстро: 

– Садитесь на свое место и сидите тихо… 

– Но почему?.. 

Он увидел в руке Лавровой пистолет и осекся. 

– Я вам сказал – садитесь! Лена, встаньте за дверь! 

Директор сел за стол, онемев от испуга и неожиданности, и я понял, что если там – во дворе – Крест, то он все поймет с первого взгляда. Шансов на игру не осталось. Я тоже вынул пистолет, дослал патрон в ствол, расслабил кисть, чтобы не дрожала рука, и опустил пистолет в карман так, чтобы можно было сразу выстрелить сквозь пиджак. 

Совсем рядом затопали шаги, дверь распахнулась, и вошел человек. У него была странно маленькая для таких плеч голова. Курносый носик, веселые бесцветные глаза, румяные с мороза щечки, белесые брови – таких лиц тысячи, оно неприметно, и, расставшись с ним, забываешь его навсегда. Но я его не мог позабыть – это было лицо Никодимова, Креста, это было лицо моего Минотавра . Он совсем не постарел по сравнению с архивными фотографиями, чуть заматерел разве. Может быть, годы не властны над кошмарами? 

Вот, наконец, и встретился я с ним, с чудищем из лабиринта, сделавшим мою жизнь невыносимой, потому что из-за него лежал на мне ужасный груз невыполненных обязательств. 

Он сказал: 

– Здравст… – и тут увидел меня, и в глазах его сполохом метнулась искра мучительного воспоминания, и исчезла, потому что он сразу же узнал меня. В правой руке у него был саквояж, и он не мог мгновенно сунуть руку в карман. Для этого надо было бросить саквояж, а это целая секунда. И ее больше у него не было. 

По инерции он сделал еще шаг, и Лаврова, выйдя из-за притолоки двери, ткнула его стволом пистолета в шею. 

– Руки за голову! 

– Поднимайте, поднимайте ручки! – сказал я и пистолетом показал, что руки придется поднять. 

Никодимов бросил или уронил свой баул, звук был тупой, мятый, как сапогом в глину, и медленно, как-то сонно стал поднимать руки вверх. Я засунул руку в боковой карман его бекеши и, когда доставал теплый тяжелый брусок браунинга, ладонью ощутил, как бешено, судорожными рвущимися ударами колотит у него сердце, и в этом истерическом,жутком бое был нечеловеческий страх, и в этот момент Никодимов стал мне противен, как взбесившийся волк. 

– Руки вперед! – Я захлопнул у него на запястьях наручники и, тяжело вздохнув, смахнул со лба каплю пота. – Теперь все… 

Никодимов тяжело рухнул на стул. 

– Вы зачем мною интересовались, Данила Спиридонович? В «Арарате» меня запоминали зачем, а? – спросил я. – Ну ладно, повезем вас в Москву. А то вашим компаньонам Новый год встречать скучно. Скрипка где? 

Никодимов молча смотрел мимо меня. Я встал, поднял с пола и расстегнул саквояж. Несколько пар белья, полотенце, мыльница, пачечка гальманина, электробритва. 

– Где скрипка? – снова спросил я. 

Никодимов глубоко вздохнул, будто нырять собрался, и придушенным голосом быстро сказал: 

– Товарищи, граждане, здесь какое-то недоразумение… Я никакой скрипки в глаза не видел… Я в отпуск собираюсь… Я к сестре на недельку, отдохнуть… Хоть весь дом переверните – нет у меня ничего. Ошибка это ужасная, граждане… Я ведь уже билет купил… Вот только попрощаться – и на поезд… Я ведь опоздаю, товарищи-граждане… нехорошо это будет… Дети без гостинцев останутся… 

Он никак не мог собраться с мыслями и все бормотал какую-то жалостливую чушь, стараясь выиграть время и сообразить, что делать. Я открыл один ящик и стал вытаскивать оттуда ломти розового сала, банки с консервами, мед. Разорвал веревку на чемодане. В нем лежал мешок, я развязал его – по ладони прохладно сыпанулась белоснежная мука-крупчатка.