– А Григорий Петрович к вам не заходит? 

– Нет, – покачала Филонова головой. – Он боится. 

– Чего? 

– Он боится, что я буду обременять его разговорами о Павле Петровиче. 

– Почему вы так думаете? 

– Не знаю.., У Павла Петровича был друг – гроссмейстер по шахматам, они иногда играли. И Павел Петрович у него нередко выигрывал. 

Я не понял и переспросил: 

– И что? Какая связь? 

Филонова мельком взглянула на меня и опустила глаза. 

– Нет, ничего… Просто дело в том, что Павел Петрович довольно средне играл в шахматы. Его мог обыграть совсем несильный игрок. А вот у гроссмейстера он выигрывал. 

Я все равно не уловил ее мысль, а мне очень хотелось понять, что она имеет в виду. Я сказал как можно мягче: 

– Раиса Никоновна, объясните мне, что вы хотели сказать. Почему он выигрывал у гроссмейстера? 

Снова выкатилась из-под ресницы слеза, она не спеша вытерла ее платочком. 

– Он очень хорошо знал своего друга, и всегда точно угадывал ход его мысли, и гроссмейстер часто не мог перехитрить его. А заурядный игрок, которого Павел Петрович не знал, мог. 

– Вы хотите сказать, что Павел Петрович не смог обыграть Белаша? 

– Нет. Я это применительно к себе сказала. Я совсем не умею разбираться в людях, а это искусство потруднее шахматного. Но за много лет я так хорошо узнала Белаша, что он – гроссмейстер – не смог меня перехитрить. Хотя меня может обмануть всякий. Вы вот тоже надо мной подшутили… 

– Раиса Никоновна, вы же простили меня. Я очень хотел сделать как лучше… 

– Бог с вами. Это все пустое. Вообще, какое это все имеет значение? Я ведь и про Гришу просто так сказала, к слову… 

– А в чем он хотел вас перехитрить? 

– Гриша хотел всем показать, что он добрый и хороший человек. А меня он считал глупой и ничтожной и поэтому не старался создавать у меня хорошее впечатление о себе.И я постепенно поняла, что он зол, очень утомлен и почти всегда напуган. 

– А вы говорили об этом с Павлом Петровичем? 

– Что вы? Как можно? Павел Петрович его любил, значит это и меня устраивало. Так надеялся Павел Петрович на него! Он мечтал сделать из него великого музыканта. Большего, чем Лев Осипович Поляков. 

– Чем Поляков?! – переспросил я. 

– Да, – просто и тихо сказала Филонова. – Некоторые думали, что Паша завидует Полякову, А ведь это было совсем не так. Он мечтал воспитать музыканта еще большего масштаба, чем Поляков, потому что рассматривал Льва Осиповича как мерило дарования и трудолюбия. И в этом надеялся найти свое искупление перед искусством. Он ведь умер вовсе не из страха перед скандалом… 

– А почему? 

– Не знаю, но мне кажется, его убило что-то, зачеркнувшее всю его жизнь. А такое могло исходить только от Белаша: у Павла Петровича не было большей жизненной привязанности… Сколько я его знала, он лишь однажды был в таком же состоянии, как незадолго перед смертью. 

– А что вызвало это состояние? 

– Вы ведь знаете, наверное, что наши выдающиеся музыканты играют на прекрасных старинных инструментах, которым нет цены. Вручаются они по специальному акту правительства. И вот, когда Павел Петрович твердо решил покончить с музыкой, он пошел и сам, понимаете – сам, ему никто не говорил об этом, пошел и сдал инструмент. У него был изумительного звука «Гварнери». И он сдал его. А для скрипача это, как… ну… нет, я нз могу подобрать примера… 

– Н-да, – сказал комиссар. – У каждой загадки на конце разгадка, да только до правды семь верст, и все лесом… 

Комиссар покрутил в руках камертон, щелкнул по нему пальцем, прислушался к низкому ровному гудению, поднес его близко к уху, потом резко положил на стол. Камертон слабо звякнул и утих. 

– Слушай, а как же он не зазвенел на полу машины? 

– А он не на пол упал. Белаш выронил его из кармана на заднее сиденье. Там его и нашел таксист после смены. 

– Торопился, видно, сильно Белаш. А как же с поездом обратно в Ленинград? 

– С поездом? Очень просто. Ведь в Ленинград ездят с Ленинградского вокзала, так? 

– Так. 

– Вот то-то и оно. Мы тоже все время думали, что он поедет назад с Ленинградского вокзала – это само собою разумеется. А они решили вопрос остроумнее во всех отношениях… 

– Ты так радуешься их остроумию, будто они в КВН выступали, -усмехнулся комиссар. 

– Я не их остроумию радуюсь, а своему. Ведь я их шарады все-таки решил? 

– Тебе по должности и полагается, – дрогнул бровью комиссар. – Так что они состроумничали? 

– В 1 час 12 минут на Курском вокзале останавливается скорый поезд Ереван – Мурманск, следующий через Ленинград. Они об этом знали заранее, и билет для Белаша был готов. В час двадцать он уже тронулся на север, в 7.35 прибыл в Ленинград, через пятнадцать минут сидел в номере у телефона и ждал звонка дежурной. Кроме времени и маршрута поезда, в этом был еще один резон – ночной проходной поезд, все спят, темно, никто и в глаза разглядеть Белаша не мог. 

– Хорошо они рассчитали, – покачал головой комиссар. – Ловкие, сволочи… Ты за ним сам поедешь? 

– Нет. Я его вызвал по телефону. 

– По телефону? – удивился комиссар. – А если догадается и сбежит? 

– Не сбежит. Куда ему бежать. 

– Смотри. Ты же не медведь, должен все предусмотреть. 

– А что медведь? – спросил я. 

– Да это в тех местах, где я родился, так говорили: медведь дуги гнет – не парит, а сломает – не тужит. Тебе будет о чем тужить. 

– Хорошо, – сказал я, взял со стола камертон и пошел к себе. У дверей моего кабинета дожидался Белаш. Мы поздоровались, и по тому, что он не подал руки, я сразу почувствовал, что он догадывается, зачем я его вызвал. 

Вошли а кабинет, сели к столу, Белаш достал пачку сигарет, одну закурил, и все время он смотрел мимо меня в окно, и в глазах его не было ни тоски, ни страха, ни злости –ничего не было. Мы долго молчали, и ему было легче, потому что у него было хоть какое-то занятие, он курил. А я просто молчал и смотрел на него, а когда заговорил, голосмой звучал хрипло и неуверенно: 

– Григорий Петрович, вы ничего не хотите мне рассказать? Белаш, не поворачиваясь ко мне, все так же неотрывно глядя в окно, сказал: