– Хм, однако, – бормотнул комиссар. – Ловкач, видать, этот Данила Спиридоныч… 

Включил тумблер на селекторе, загорелась зеленая лампочка, комиссар в микрофон сказал: 

– Срочно затребуйте данные на Никодимова Данилу Спиридоновича, самым спешным образом запросите из архива Верховного суда дела о его судимости в 1943 и 1959 годах – Ленвоентрибунал и Мосгорсуд, все оперативные данные, фотографии. Все. По мере поступления материалов передавайте их Тихонову, а мне докладывайте. 

Комиссар помял сигарету в руках, и делал он это так энергично, что я боялся, как бы он не растер табак в пыль. 

– Вот видишь, давно нет никакого Хрюни, – сказал он. 

– А кто его хоронил? – упрямо спросил я. – Это еще надо доказать, что его нет. Зато уже наверняка есть Никодимов. 

– Не факт. Из тайги на своих двоих выйти – дело нешуточное. Да от людей по возможности скрываясь. Да четыре года нам на глаза не попасться. Это серьезный коленкор. Тут надо мозговать по-настоящему… 

Зазвонил телефон. Комиссар ленивым движением поднял трубку. 

– Да. Это я, Елена Сергеевна… Лаврова? Зачем? 

– Да, у меня. Сидим, мозгуем. Вам нечем помочь? Ах, так… Ну что ж, милости просим… 

Комиссар положил трубку и объяснил: 

– У Лавровой есть какие-то важные соображения, сейчас она их нам изложит. Слушай, а Лаврова не замужем? 

– Нет, а что? 

– Ничего, это я так просто. Наверное, выйдет замуж, уйдет от нас. Какой муж нашу колготу терпеть станет? Бабы – и те бастуют время от времени, а они куда как терпеливее мужей. Жалко, конечно. 

– Жалко, – согласился я. – Мы уже с ней сработались. Отворилась дверь, и вошла Лаврова, не подозревающая, что мы уже распрощались с ней и даже пожалели об этом. 

– Добрый день, – сказала она, и я подумал, что Лаврова, здороваясь с комиссаром, никогда не говорит уставного «здравия желаю» – наверное, ей не позволяло чувство женского достоинства. 

– День добрый, Елена Сергеевна, – ответил комиссар. – Слушаем вас. 

– В резолютивной части приговора пишется: преступников подвергнуть заключению в колонии, имущество возвратить потерпевшим, орудия преступления уничтожить или передать в Музей криминалистики. Разговор со Станиславом Павловичем навел меня на мысль посмотреть приговор по делу Лопакова -Баранова. 

И там я нашла, в частности, указание – «…связку ключей и ломик-»фомку" уничтожить". Меня заинтересовала «фомка». Я стала внимательно читать материалы дела и в протоколе обыска на квартире Лопакова нашла запись – «ломик стальной, зауженный, с расплющенным концом, в торцевой части две давленые короткие молнии». Вот об этом я и хотела вам рассказать. 

– Выводы? Идеи? – спросил комиссар. 

– Я предлагаю проверить, не являются ли одним и тем же лицом Хрюня-Лопаков и разыскиваемый нами Яков Крест. Комиссар покачал головой. 

– Нет. По-моему, это исключено. А весть вы принесли исключительно важную. 

– Если я заблуждаюсь, то почему же моя весть важная? – спросила Лаврова. 

– Потому что вы подтвердили нам с Тихоновым другое очень серьезное предположение. А именно: что Яков Крест – это Данила Никодимов. Как думаешь, Стас? 

– Как вариант – реально. Особенно если предположить, что еще в колонии, планируя побег, Лопаков рассказал Никодимову о своем талантливом воспитаннике и дал на всякий случай явку на Мельника. Хрюня ведь не знал тогда, что Белаш не станет большим скрипачом… 

– Согласен, – кивнул комиссар. – Что собираешься делать? 

– Предъявление Мельнику фотографий обоих, срочное изучение по архивным документам личности Никодимова и сразу же – выезд в Ленинград. 

– А зачем в Ленинград? – спросил комиссар. 

– Белаша больше трогать нельзя ни в коем случае. А мне надо узнать, что он там делал, когда по его наводу «чистили» квартиру Полякова. 

– Но ведь у него стопроцентное алиби, – сказала Лаврова. 

– У подозреваемого алиби, если в момент преступления он находился вместе со мной… 

Я сошел с подножки на платформу и сразу почувствовал, что здесь, в Ленинграде, намного теплее. На торцевой стене вокзала ярко светили лампочки электротабло – 8 часов 27 минут. Разом погасли на мачтах ртутные фонари, и вокзал погрузился в мягкий дымный сумрак, прохладный, фиолетово-синий, с легким запахом угольной гари и еле ощутимым ароматом моря. 

Была непривычная для вокзала тишина, не слышно гомона и суеты носильщиков: «Красная стрела» – деловой поезд, большинство пассажиров с портфелями и маленькими чемоданчиками – тут носильщикам делать нечего. Устало пыхтел тепловоз, будто успокаивал дыхание после долгого и быстрого пробега, у дверей кабины стоял машинист в накинутой на плечи куртке и не спеша покуривал сигаретку, и во всей его фигуре было спокойное утомление, тихое удовлетворение выполненной нелегкой работой и ожидание скорого заслуженного отдыха. И я почему-то остро позавидовал ему – нельзя сейчас мне вскарабкаться в широко остекленную рубку, отогнать в сортировочный парк состав, потом крепко попариться в бане, выпить пива и лечь спать, а вечером у этой же платформы дать густой протяжный гудок и помчаться назад в Москву, и с каждой секундой колеса будут оставлять за собой двадцать три метра стального полотна, и хоть вокруг мгла, ночь и снег, дорога намного вперед высвечена мощным лучом прожектора, в котором серебряно сияют рельсы -семьсот километров прямой дороги с одним-единственным поворотом, да и тем известным задолго вперед. 

На Московской площади бесшумно плыли истекающие голубым саетом троллейбусы, перемаргивались светофоры, низко гудели зализанные корпуса трамваев «татра». И от неверного, ломающегося зеленовато-синего света утра казалось, будто на деревьях повисли не пушистые пряди инея, а текучие заросли морских водорослей. На Невском проспекте гасли огни витрин. 

В подвальчике-пирожковой было пусто и очень чисто. Мне дали чашку бульона, горячих пирожков, крепкий кофе – подкрепиться надо было авансом на весь день. А будет он, наверное, нелегким. По архивным фотографиям Мельник безоговорочно опознал в Никодимове Якова Креста – «только больно молодой он здесь»… Глядя на фотографию Хрюни-Лопакова, он неуверенно сказал: «Помнится, был вроде один криворылый, а точно сказать. боюсь»…