Вошла сестра. Знаком Жаффе предложил ей удалиться. Но она осталась на месте, коренастая, неуклюжая, с лицом бульдога под копной седых волос. 

— Потом! — буркнул Жаффе. — Зайдите потом! 

Сестра раздраженно повернулась и направилась к двери. Выходя, она нажала на кнопку выключателя. Комната наполнилась вдруг серовато-молочным светом. Лицо Жаффе стало землистым. 

— Старая ведьма! — сказал он. — Вот уж двадцать лет, как я собираюсь ее выставить. Но очень хорошо работает. — Затем он повернулся ко мне. — Итак? 

— Мы уедем сегодня вечером, — сказал я. 

— Сегодня? 

— Да. Уж если надо, то лучше сегодня, чем завтра. Я отвезу ее. Смогу отлучиться на несколько дней. 

Он кивнул и пожал мне руку. Я ушел. Путь до двери показался мне очень долгим. 

На улице я остановился и заметил, что всё еще держу письма в руке. Дождь барабанил по конвертам. Я вытер их и сунул в боковой карман. Потом посмотрел вокруг. К дому подкатил автобус. Он был переполнен, и из него высыпала толпа пассажиров. Несколько девушек в черных блестящих дождевиках шутили с кондуктором. Он был молод, белые зубы ярко выделялись на смуглом лице. "Ведь так нельзя, — подумал я, — это невозможно! Столько жизни вокруг, а Пат должна умереть!" 

Кондуктор дал звонок, и автобус тронулся. Из-под колес взметнулись снопы брызг и обрушились на тротуар. Я пошел дальше. Надо было предупредить Кестера и достать билеты. 

x x x 

К двенадцати часам дня я пришел домой и успел сделать всё, отправил даже телеграмму в санаторий. 

— Пат, — сказал я, еще стоя в дверях, — ты успеешь уложить вещи до вечера? 

— Я должна уехать? 

— Да, — сказал я, — да, Пат. 

— Одна? 

— Нет. Мы поедем вместе. Я отвезу тебя. 

Ее лицо слегка порозовело. 

— Когда же я должна быть готова? — спросила она. 

— Поезд уходит в десять вечера. 

— А теперь ты опять уйдешь? 

— Нет. Останусь с тобой до отъезда. 

Она глубоко вздохнула. 

— Тогда всё просто, Робби, — сказала она. — Начнем сразу? 

— У нас еще есть время. 

— Я хочу начать сейчас. Тогда всё скоро будет готово. 

— Хорошо. 

За полчаса я упаковал несколько вещей, которые хотел взять с собой. Потом я зашел к фрау Залевски и сообщил ей о нашем отъезде. Я договорился, что с первого ноября или даже раньше она может сдать комнату Пат. Хозяйка собралась было завести долгий разговор, но я тут же вышел из комнаты. 

Пат стояла на коленях перед чемоданом-гардеробом, вокруг висели ее платья, на кровати лежало белье. Она укладывала обувь. Я вспомнил, что точно так же она стояла на коленях, когда въехала в эту комнату и распаковывала свои вещи, и мне казалось, что это было бесконечно давно и будто только вчера. 

Она взглянула на меня. 

— Возьмешь с собой серебряное платье? — спросил я. 

Она кивнула. 

— Робби, а что делать с остальными вещами? С мебелью? 

— Я уже говорил с фрау Залевски. Возьму к себе в комнату сколько смогу. Остальное сдадим на хранение. Когда вернешься, — заберем всё. 

— Когда я вернусь… — сказала она. 

— Ну да, весной, когда ты приедешь вся коричневая от солнца. 

Я помог ей уложить чемоданы, и к вечеру, когда стемнело, всё было готово. Было очень странно: мебель стояла на прежних местах, только шкафы и ящики опустели, и всё-таки комната показалась мне вдруг голой и печальной. Пат уселась на кровать. Она выглядела усталой. 

— Зажечь свет? — спросил я. 

Она покачала головой: 

— Подожди еще немного. 

Я сел возле нее: 

— Хочешь сигарету? 

— Нет, Робби. Просто посидим так немного. 

Я встал и подошел к окну. Фонари беспокойно горели под дождем. В деревьях буйно гулял ветер. Внизу медленно прошла Роза. Ее высокие сапожки сверкали. Она держала подмышкой пакет и направлялась в «Интернациональ». Вероятно, это были нитки и спицы, — она постоянно вязала для своей малышки шерстяные вещи. За ней проследовали Фрицци и Марион, обе в новых белых, плотно облегающих фигуру дождевиках, а немного спустя за ними прошлепала старенькая Мими, обтрепанная и усталая. 

Я обернулся. Было уже так темно, что я не мог разглядеть Пат. Я только слышал ее дыхание. За деревьями кладбища медленно и тускло начали карабкаться вверх огни световых реклам. Светящееся название знаменитых сигарет протянулось над крышами, как пестрая орденская лента, запенились синие и зеленые круги фирмы вин и ликеров, вспыхнули яркие контуры рекламы бельевого магазина. Огни отбрасывали матовое рассеянное сияние, ложившееся на стены и потолок, и скользили во всех направлениях, и комната показалась мне вдруг маленьким водолазным колоколом, затерянным на дне моря. Дождевые волны шумели вокруг него; а сверху, сквозь толщу воды, едва проникал слабый отблеск далекого мира. 

x x x 

Было восемь часов вечера. На улице загудел клаксон. 

— Готтфрид приехал на такси, — сказал я. — Он отвезет нас поужинать. 

Я встал, подошел к окну и крикнул Готтфриду, что мы идем. Затем я включил маленькую настольную лампу и пошел в свою комнату. Она показалась мне до неузнаваемости чужой. Я достал бутылку рома и наспех выпил рюмку. Потом сел в кресло и уставился на обои. Вскоре я снова встал, подошел к умывальнику, чтобы пригладить щеткой волосы. Но,увидев свое лицо в зеркале, я забыл об этом. Разглядывая себя с холодным любопытством, я сжал губы и усмехнулся. Напряженное и бледное лицо в зеркале усмехнулось мне в ответ. 

— Эй, ты! — беззвучно сказал я. Затем я пошел обратно к Пат. 

— Пойдем, дружище? — спросил я. 

— Да, — ответила Пат, — но я хочу еще раз зайти в твою комнату. 

— К чему? В эту старую халупу… 

— Останься здесь, — сказала она. — Я сейчас приду. 

Я немного подождал, а потом пошел за ней" Заметив меня, Пат вздрогнула. Никогда еще я не видел ее такой. Словно угасшая, стояла она посреди комнаты. Но это длилось только секунду, и улыбка снова появилась на ее лице. 

— Пойдем, — сказала она. — Уже пора.