— Переживете, — сказал я. — Однажды я видел несколько сот англичан, отравленных газом. И пережил это… 

Я пожал руку Джорджи и пошел к себе. Было темно. Прежде чем включить свет, я невольно посмотрел в окно. Потом прислушался. Пат спала. Я подошел к шкафу, достал коньяк и налил себе рюмку. Это был добрый коньяк, и хорошо, что он оказался у меня. Я поставил бутылку на стол. В последний раз из нее угощался Хаосе. Я подумал, что, пожалуй, не следовало оставлять его одного. Я был подавлен, но не мог упрекнуть себя ни в чем. Чего я только не видел в жизни, чего только не пережил! И я знал: можно упрекать себя за всё, что делаешь, или вообще не упрекать себя ни в чем. К несчастью для Хассе, всё стряслось в воскресенье. Случись это в будний день, он пошел бы на службу, и можетбыть всё бы обошлось. 

Я выпил еще коньяку. Не имело смысла думать об этом. Да и какой человек знает, что ему предстоит? Разве хоть кто-нибудь может знать, не покажется ли ему со временем счастливым тот, кого он сегодня жалеет. 

Я услышал, как Пат зашевелилась, и пошел к ней. Она лежала с открытыми глазами. 

— Что со мной творится, Робби, с ума можно сойти! — сказала она. — Опять я спала как убитая. 

— Так это ведь хорошо, — ответил я. 

— Нет, — она облокотилась на подушку. — Я не хочу, столько спать. 

— Почему же нет? Иногда мне хочется уснуть и проспать ровно пятьдесят лет. 

— И состариться на столько же? 

— Не знаю. Это можно сказать только потом. 

— Ты огорчен чем-нибудь? 

— Нет, — сказал я. — Напротив. Я как раз решил, что мы оденемся, пойдем куда-нибудь и роскошно поужинаем. Будем есть всё, что ты любишь. И немножко выпьем. — Очень хорошо, — ответила она. — Это тоже пойдет в счет нашего великого банкротства? 

— Да, — сказал я. — Конечно. 

XXI 

В середине октября Жаффе вызвал меня к себе. Было десять часов утра, но небо хмурилось и в клинике еще горел электрический свет. Смешиваясь с тусклым отблеском утра, он казался болезненно ярким, Жаффе сидел один в своем большом кабинете. Когда я вошел, он поднял поблескивающую лысиной голову и угрюмо кивнул в сторону большого окна, по которому хлестал дождь: 

— Как вам нравится эта чертова погода? 

Я пожал плечами: 

— Будем надеяться, что она скоро кончится. 

— Она не кончится. 

Он посмотрел на меня и ничего не сказал. Потом взял карандаш, постучал им по письменному столу и положил на место. 

— Я догадываюсь, зачем вы меня позвали, — сказал я. 

Жаффе буркнул что-то невнятное. 

Я подождал немного. Потом сказал: 

— Пат, видимо, уже должна уехать… 

— Да… 

Жаффе мрачно смотрел на стол. 

— Я рассчитывал на конец октября. Но при такой погоде… — Он опять взял серебряный карандаш. 

Порыв ветра с треском швырнул дождевые струи в окно. Звук напоминал отдаленную пулеметную стрельбу. 

— Когда же, по-вашему, она должна поехать? — спросил я. 

Он взглянул на меня вдруг снизу вверх ясным открытым взглядом. 

— Завтра, — сказал он. 

На секунду мне показалось, что почва уходит у меня из-под ног. Воздух был как вата и липнул к легким. Потом это ощущение прошло, и я спросил, насколько мог спокойно, каким-то далеким голосом, словно спрашивал кто-то другой: — Разве ее состояние так резко ухудшилось? 

Жаффе решительно покачал головой и встал. 

— Если бы оно резко ухудшилось, она вообще не смогла бы поехать, — заявил он хмуро. — Просто ей лучше уехать. В такую погоду она всё время в опасности. Всякие простуды и тому подобное… 

Он взял несколько писем со стола. 

— Я уже всё подготовил. Вам остается только выехать. Главного врача санатория я знал еще в бытность мою студентом. Очень дельный человек. Я подробно сообщил ему обо всем. 

Жаффе дал мне письма. Я взял их, но не спрятал в карман. Он посмотрел на меня, встал и положил мне руку на плечо. Его рука была легка, как крыло птицы, я почти не ощущал ее. 

— Тяжело, — сказал он тихим, изменившимся голосом. — Знаю… Поэтому я и оттягивал отъезд, пока было возможно. 

— Не тяжело… — возразил я. 

Он махнул рукой: 

— Оставьте, пожалуйста… 

— Нет, — сказал я, — не в этом смысле… Я хотел бы знать только одно: она вернется? 

Жаффе ответил не сразу. Его темные узкие глаза блестели в мутном желтоватом свете. 

— Зачем вам это знать сейчас? — спросил он наконец. 

— Потому что если не вернется, так лучше пусть не едет, — сказал я. 

Он быстро взглянул на меня: 

— Что это вы такое говорите? 

— Тогда будет лучше, чтобы она осталась. 

Он посмотрел на меня. 

— А понимаете ли вы, к чему это неминуемо приведет? — спросил он тихо и резко. 

— Да, — сказал я. — Это приведет к тому, что она умрет, но не в одиночестве. А что это значит, я тоже знаю. 

Жаффе поднял плечи, словно его знобило. Потом он медленно подошел к окну и постоял возле него, глядя на дождь. Когда он повернулся ко мне, лицо его было как маска. 

— Сколько вам лет? — спросил он. — Тридцать, — ответил я, не понимая, чего он хочет. 

— Тридцать, — повторил он странным тоном, будто разговаривал сам с собой и не понимал меня. — Тридцать, боже мой! — Он подошел к письменному столу и остановился. Рядом с огромным и блестящим столом он казался маленьким и как бы отсутствующим. — Мне скоро шестьдесят, — сказал он, не глядя на меня, — но я бы так не мог. Я испробовал бы всё снова и снова, даже если бы знал точно, что это бесцельно. 

Я молчал. Жаффе застыл на месте. Казалось, он забыл обо всем, что происходит вокруг. Потом он словно очнулся и маска сошла с его лица. Он улыбнулся: 

— Я определенно считаю, что в горах она хорошо перенесет зиму. 

— Только зиму? — спросил я. 

— Надеюсь, весной она сможет снова спуститься вниз. 

— Надеяться… — сказал я. — Что значит надеяться? 

— Всё вам скажи! — ответил Жаффе. — Всегда и всё. Я не могу сказать теперь больше. Мало ли что может быть. Посмотрим, как она будет себя чувствовать наверху. Но я твердо надеюсь, что весной она сможет вернуться. 

— Твердо? 

— Да. — Он обошел стол и так сильно ударил нотой по выдвинутому ящику, что зазвенели стаканы. — Черт возьми, поймите же, дорогой, мне и самому тяжело, что она должна уехать! — пробормотал он.