— О боже! — пролепетала фрау Залевски и отошла назад. Эрна Бениг тоже отступила на несколько шагов. Только Фрида пыталась протиснуться вперед и ухватиться за дверную ручку. Орлов отстранил ее. 

— Будет действительно лучше… — снова сказал он. 

— Сударь! — зарычал внезапно казначей, распрямляя грудь. — Как вы смеете! Будучи иностранцем!.. Орлов спокойно посмотрел на него. 

— Иностранец… — сказал он. — Иностранец… здесь это безразлично. Не в этом дело… 

— Мертвый, да? — не унималась Фрида. 

— Фрау Залевски, — сказал я, — и я думаю, что остаться здесь надо только вам и, может быть, Орлову и мне. 

— Немедленно позвоните врачу, — сказал Орлов. 

Джорджи уже снял трубку. Всё это длилось несколько секунд. 

— Я остаюсь! — заявил казначей, побагровев. — Как немецкий мужчина, я имею право Орлов пожал плечами и отворил дверь. Затем он включил свет. Женщины с криком отпрянули назад. В окне висел Хассе о иссиня-черным лицом и вывалившимся языком. 

— Отрезать шнур! — крикнул я. 

— Нет смысла, — сказал Орлов медленно, жестко и печально. — Мне это знакомо… такое лицо… он уже несколько часов мертв… 

— Попробуем всё-таки… 

— Лучше не надо… Пусть сначала придет полиция. 

В ту же секунду раздался звонок. Явился врач, живший по соседству. Он едва взглянул на тощее надломленное тело. 

— Тут уже ничего не сделаешь, — сказал он, — но всё-таки попробуем искусственное дыхание. Немедленно позвоните в полицию и дайте мне нож. 

Хассе повесился на витом шелковом шнурке. Это был поясок от розового халата его жены, и он очень искусно прикрепил его к крючку над окном. Шнур был натерт мылом. Видимо, Хассе встал на подоконник и потом соскользнул с него. Судорога свела руки, на лицо было страшно смотреть. Странно, но в эту минуту мне бросилось в глаза, что он успел переодеться. Теперь на нем был его лучший костюм из синей камвольной шерсти, он был побрит и в свежей рубашке. На столе с педантичностью были разложены паспорт, сберегательная книжка, четыре бумажки по десять марок, немного серебра и два письма — одно жене, другое в полицию. Около письма к жене лежал серебряный портсигар и обручальное кольцо. 

Видимо, он долго и подробно обдумывал каждую мелочь и наводил порядок. Комната была безукоризненно прибрана. Осмотревшись внимательней, мы обнаружили на комоде еще какие-то деньги и листок, на котором было написано: "Остаток квартирной платы за текущий месяц". Эти деньги он положил отдельно, словно желая показать, что они не имеют никакого отношения к его смерти. 

Пришли два чиновника в штатском. Врач, успевший тем временем снять труп, встал. 

— Мертв, — сказал он. — Самоубийство. Вне всяких сомнений. 

Чиновники ничего не ответили. Закрыв дверь, они внимательно осмотрели комнату, затем извлекли из ящика шкафа несколько писем, взяли оба письма со стола и сличили почерк. Чиновник помоложе понимающе кивнул головой: 

— Кто-нибудь знает причину? 

Я рассказал ему, что знал. Он снова кивнул и записал мой адрес. 

— Можно его увезти? — спросил врач. 

— Я заказал санитарную машину в больнице Шаритэ, — ответил молодой чиновник. — Сейчас она приедет. 

Мы остались ждать. В комнате было тихо. Врач опустился на колени возле Хассе. Расстегнув его одежду, он стал растирать ему грудь полотенцем, поднимая и опуская его руки. Воздух проникал в мертвые легкие и со свистом вырывался наружу. 

— Двенадцатый за неделю, — сказал молодой чиновник. 

— Всё по той же причине? — спросил я. 

— Нет. Почти вей из-за безработицы. Два семейства. В одном было трое детей. Газом, разумеется. Семьи почти всегда отравляются газом. 

Пришли санитары с носилками. Вместе с ними в комнату впорхнула Фрида и с какой-то непонятной жадностью уставилась на жалкое тело Хассе. Ее потное лицо покрылось красными пятнами. 

— Что вам здесь нужно? — грубо спросил старший чиновник. 

Она вздрогнула. 

— Ведь я должна дать показания, — проговорила она, заикаясь. 

— Убирайся отсюда! — сказал чиновник. Санитары накрыли Хаосе одеялом и унесли его. Затем стали собираться и оба чиновника. Они взяли с собой документы. 

— Он оставил деньги на погребение, — сказал молодой чиновник. — Мы передадим их по назначению. Когда появится жена, скажите ей, пожалуйста, чтобы зашла в полицию. Он завещал ей свои деньги. Могут ли остальные вещи оставаться пока здесь? 

Фрау Залевски кивнула: 

— Эту комнату мне уже всё равно не сдать. 

— Хорошо. 

Чиновник откланялся и вышел. Мы тоже вышли. 

Орлов запер дверь и передал ключ фрау Залевски. 

— Надо поменьше болтать обо всем этом, — сказал я. 

— И я так считаю, — сказала фрау Залевски. 

— Я имею в виду прежде всего вас, Фрида, — добавил я. 

Фрида точно очнулась. Ее глаза заблестели. Она не ответила мне. 

— Если вы скажете хоть слово фройляйн Хольман, — сказал я, — тогда просите милости у бога, от меня ее не ждите! 

— Сама знаю, — ответила она задиристо. — Бедная дама слишком больна для этого! 

Ее глаза сверкали. Мне пришлось сдержаться, чтобы не дать ей пощечину. 

— Бедный Хассе! — сказала фрау Залевски. 

В коридоре было совсем темно. 

— Вы были довольно грубы с графом Орловым, — сказал я казначею. — Не хотите ли извиниться перед ним? 

Старик вытаращил на меня глаза. Затем он воскликнул: 

— Немецкий мужчина не извиняется! И уж меньше всего перед азиатом! — Он с треском захлопнул за собой дверь своей комнаты. 

— Что творится с нашим ретивым собирателем почтовых марок? — спросил я удивленно. — Ведь он всегда был кроток как агнец. 

— Он уже несколько месяцев ходит на вое предвыборные собрания, — донесся голос Джорджи из темноты. 

— Ах, вот оно что! Орлов и Эрна Бениг уже ушли. Фрау Залевски вдруг разрыдалась. 

— Не принимайте это так близко к сердцу, — сказал я. — Всё равно уже ничего не изменишь. 

— Это слишком ужасно, — всхлипывала она. — Мне надо выехать отсюда, я не переживу этого!