Мы сидели; каждый думал о своем. 

— А странно вот так в воскресенье, Отто, правда? Кестер кивнул. 

— В конце концов радуешься, когда оно уже проходит, — сказал я задумчиво. 

Кестер пожал плечами: 

— Видимо, так привыкаешь гнуть спину в работе, что даже маленькая толика свободы как-то мешает. Я поднял воротник: 

— А что, собственно, мешает нам жить, Отто? Он поглядел на меня улыбаясь: 

— Прежде было такое, что мешало, Робби. 

— Правильно, — согласился я. — Но всё-таки? Вспышка автогена метнула на асфальт зеленые лучи. Палатка на рельсах, освещенная изнутри, казалась маленьким, уютным домиком. 

— Как ты думаешь, ко вторнику покончим с кадилляком? — спросил я. 

— Возможно, — ответил Кестер. — Ас чего это ты? 

— Да просто так. 

Мы встали. 

— Я сегодня малость не в себе, Отто, — сказал я. 

— С каждым случается, — ответил Кестер. — Спокойной ночи, Робби. 

— И тебе того же, Отто. 

Потом я еще немного посидел дома. Моя конура вдруг совершенно перестала мне нравиться. Люстра бьша отвратительна, свет слишком ярок, кресла потерты, линолеум безнадежно скучен, умывальник, кровать, и над ней картина с изображением битвы при Ватерлоо, — да ведь сюда же нельзя пригласить порядочного человека, думал я. Тем более женщину. В лучшем случае — только проститутку из „Интернационаля“. 

III 

Во вторник утром мы сидели во дворе нашей мастерской и завтракали. Кадилляк был готов. Ленц держал в руках листок бумаги и торжествующе поглядывал на нас. Он числился заведующим отделом рекламы и только что прочел Кестеру и мне текст составленного им объявления о продаже машины. Оно начиналось словами: „Отпуск на юге в роскошном лимузине“, — и в общем представляло собой нечто среднее между лирическим стихотворением и гимном. 

Мы с Кестером некоторое время помолчали. Нужно было хоть немного прийти в себя после этого водопада цветистой фантазии. 

Ленц полагал, что мы сражены. 

— Ну, что скажете? В этой штуке есть и поэзия и хватка, не правда ли? — гордо спросил он. — В наш деловой век нужно уметь быть романтиком, в этом весь фокус. Контрасты привлекают. 

— Но не тогда, когда речь идет о деньгах, — возразил я. 

— Автомобили покупают не для того, чтобы вкладывать деньги, мой мальчик, — пренебрежительно объяснял Готтфрид. — Их покупают, чтобы тратить деньги, и с этою уже начинается романтика, во всяком случае для делового человека. А у большинства людей она на этом и кончается. Как ты полагаешь, Отто? 

— Знаешь ли… — начал Кестер осторожно. 

— Да что тут много разговаривать! — прервал его я. — С такой рекламой можно продавать путевки на курорт или крем для дам, но не автомобили. 

Ленц приготовился возражать. 

— Погоди минутку, — продолжал я. — Нас ты, конечно, считаешь придирами, Готтфрид. Поэтому я предлагаю — спросим Юппа. Он — это голос народа. 

Юпп, наш единственный служащий, пятнадцатилетний паренек, числился чем-то вроде ученика. Он обслуживал заправочную колонку, приносил нам завтрак и убирал по вечерам. Он был маленького роста, весь усыпан веснушками и отличался самыми большими и оттопыренными ушами, которые я когда-либо видел. Кестер уверял, что если бы Юпп выпал из самолета, то не пострадал бы. С такими ушами он мог бы плавно спланировать и приземлиться. Мы позвали его. Ленц прочитал ему объявление. 

— Заинтересовала бы тебя такая машина, Юпп? — спросил Кестер. 

— Машина? — спросил Юпп. 

Я засмеялся. 

— Разумеется, машина, — проворчал Готтфрид. — А что ж, по-твоему, речь идет о лошади? 

— А есть ли у нее прямая скорость? А как управляется кулачковый вал? Имеются ли гидравлические тормоза? — осведомился невозмутимый Юпп. 

— Баран, ведь это же наш кадилляк! — рявкнул Ленц. 

— Не может быть, — возразил Юпп, ухмыляясь во всё лицо. 

— Вот тебе, Готтфрид, — сказал Кестер, — вот она, современная романтика. 

— Убирайся к своему насосу, Юпп. Проклятое дитя двадцатого века! 

Раздраженный Ленц отправился в мастерскую с твердым намерением сохранить весь поэтический пыл своего объявления и подкрепить его лишь некоторыми техническими данными. 

x x x 

Через несколько минут в воротах неожиданно появился старший инспектор Барзиг. Мы встретили его с величайшим почтением. Он был инженером и экспертом страхового общества „Феникс“, очень влиятельным человеком, через которого можно было получать заказы на ремонт. У нас с ним установились отличные отношения. Как инженер он был самим сатаной, и его ни в чем невозможно было провести, но как любитель бабочек он был мягче воска. У него была большая коллекция, и однажды мы подарили ему огромную ночную бабочку, залетевшую в мастерскую. Барзиг даже побледнел от восторга и был чрезвычайно торжествен, когда мы преподнесли ему эту тварь. Оказалось, что это „Мертвая голова“, очень редкостный экземпляр, как раз недостававший ему для коллекции. Он никогда не забывал этого и доставал нам заказы на ремонт где только мог. А мы ловили для него каждую козявку, которая только попадалась нам. 

— Рюмку вермута, господин Барзиг? — спросил Ленц, уже успевший прийти в себя. — До вечера не пью спиртного, — ответил Барзиг. — Это у меня железный принцип. 

— Принципы нужно нарушать, а то какое же от них удовольствие, — заявил Готтфрид и налил ему. — Выпьем за грядущее процветание „Павлиньего глаза“ и „Жемчужницы!“ 

Барзиг колебался недолго. 

— Когда вы уж так за меня беретесь, не могу отказаться, — сказал он, принимая стакан. — Но тогда уж чокнемся и за „Воловий глаз“. — Он смущенно ухмыльнулся, словно сказал двусмысленность о женщине: 

— Видите ли, я недавно открыл новую разновидность со щетинистыми усиками. 

— Черт возьми, — сказал Ленц. — Вот здорово! Значит, вы первооткрыватель и ваше имя войдет в историю естествознания! 

Мы выпали еще по рюмке в честь щетинистых усиков. Барзиг утер рот: 

— А я пришел к вам, с хорошей вестью. Можете отправляться за фордом. Дирекция согласилась поручить вам ремонт. 

— Великолепно, — сказал Кестер. — Это нам очень кстати. А как с нашей сметой?