— Два года тому назад она провела шесть месяцев в санатории. Об этом вы знаете? 

— Нет, — сказал я, продолжая смотреть на скатерть. 

— Тогда ей стало лучше. Теперь я очень внимательно осмотрел ее. Этой зимой она обязательно должна снова поехать туда. Она не может оставаться здесь, в городе. 

Я всё еще смотрел на шестиугольники. Они начали расплываться и заплясали. 

— Когда? — спросил я. 

— Осенью. Не позднее конца октября. 

— Значит, это не было случайным кровотечением? 

— Нет. 

Я поднял глаза. 

— Мне едва ли надо вам говорить, — продолжал Жаффе, — что при этой болезни ничего нельзя предвидеть. Год назад мне казалось, будто процесс остановился, наступила инкапсюляция, и можно было предположить, что очаг закрылся. И так же, как недавно процесс неожиданно возобновился, он может столь же неожиданно приостановиться. Я это говорю неспроста, — болезнь действительно такова. Я сам был свидетелем удивительных исцелений. 

— И ухудшений? 

Он посмотрел на меня: 

— Бывало, конечно, и так. 

Он начал объяснять мне подробности. Оба легких были поражены, правое меньше, левое сильнее. Потом он нажал кнопку звонка. Вошла сестра. 

— Принесите мой портфель, — сказал он. 

Сестра принесла портфель. Жаффе извлек из шуршащих конвертов два больших рентгеновских снимка и поднес на свет к окну: 

— Так вам будет лучше видно. 

На прозрачной серой пластинке я увидел позвоночник, лопатки, ключицы, плечевые суставы и пологие дуги ребер. Но я видел больше — я видел скелет. Темный и призрачный, он выделялся среди бледных теней, сливавшихся на фотопленке. Я видел скелет Пат. Скелет Пат. Жаффе указал мне пинцетом на отдельные линии и затемнения и объяснил их значение.Он не заметил, что я больше не слушаю его. Теперь это был только ученый, любивший основательность и точность. Наконец он повернулся ко мне: 

— Вы меня поняли? 

— Да, — сказал я. 

— Что с вами? — спросил он. 

— Ничего, — ответил я. — Я что-то плохо вижу. 

— Ах, вот что. — Он поправил очки. Потом он вложил снимки обратно в конверты и испытующе посмотрел на меня. — Не предавайтесь бесполезным размышлениям. 

— Я этого и не делаю. Но что за проклятый ужас! Миллионы людей здоровы! Почему же она больна? 

Жаффе помолчал немного. 

— На это никто вам не даст ответа, — сказал он затем. 

— Да, — воскликнул я, охваченный внезапно горьким, бессильным бешенством, — на это никто не даст ответа! Конечно, нет! Никто не может ответить за муку и смерть! Проклятье! И хоть бы что-нибудь можно было сделать! 

Жаффе долго смотрел на меня. 

— Простите меня, — сказал я, — но я не могу себя обманывать. Вот в чем весь ужас. 

Он всё еще смотрел на меня. 

— Есть у вас немного времени? — спросил он. 

— Да, — сказал я. — Времени у меня достаточно. Он встал: 

— Мне нужно теперь сделать вечерний обход. Я хотел бы, чтобы вы пошли со мной. Сестра даст вам халат. Для пациентов вы будете моим ассистентом. 

Я не понимал, чего он хотел; но я взял халат, поданный мне сестрой. 

x x x 

Мы шли по длинным коридорам. Широкие окна светились розоватым вечерним сиянием. Это был мягкий, приглушенный, совершенно неправдоподобно парящий свет. В раскрытыеокна лился аромат цветущих лип. 

Жаффе открыл одну из дверей. В нос ударил удушливый, гнилостный запах. Женщина с чудесными волосами цвета старинного золота, на которых ярко переливались отсветы сумерек, бессильно подняла руку. Благородный лоб суживался у висков. Под глазами начиналась повязка, доходившая до рта. Жаффе осторожно удалил ее. Я увидел, что у женщины нет носа. Вместо него зияла кровавая рана, покрытая струпьями, багровокрасная, с двумя отверстиями посередине. Жаффе вновь наложил повязку. 

— Хорошо, — сказал он приветливо и повернулся к выходу. 

Он закрыл за собой дверь. В коридоре я остановился на минуту и стал смотреть на вечернее небо. 

— Пойдемте! — сказал Жаффе, направляясь к следующей комнате. 

Мы услышали горячее прерывистое дыхание больного, метавшегося в жару. На свинцовом лице мужчины ярко проступали странные красные пятна. Рот был широко открыт, глаза выкатились, а руки беспокойно двигались по одеялу. Он был без сознания. У кровати сидела сестра и читала. Когда Жаффе вошел, она отложила книгу и поднялась. Он посмотрел на температурный лист, показывавший сплошь сорок градусов, и покачал головой: 

— Двустороннее воспаление легких плюс плеврит. Вот уже неделю борется со смертью, как бык. Рецидив. Был почти здоров. Слишком рано вышел на работу. Жена и четверо детей. Безнадежно. 

Он выслушал сердце и проверил пульс. Сестра, помогая ему, уронила книгу на пол. Я поднял ее, — это была поваренная книга. Руки больного непрерывно, как пауки, сновали по одеялу. Это был единственный звук, нарушавший тишину. 

— Останьтесь здесь на ночь, сестра, — сказал Жаффе. 

Мы вышли. Розовый закат стал ярче. Теперь его свет заполнял весь коридор, как облако. 

— Проклятый свет, — сказал я. 

— Почему? — спросил Жаффе. 

— Несовместимые явления. Такой закат — и весь этот страх. 

— Но они существуют, — сказал Жаффе. 

В следующей комнате лежала женщина, которую доставили днем. У нее было тяжелое отравление вероналом. Она хрипела. Накануне произошел несчастный случай с ее мужем — перелом позвоночника. Его привезли домой в полном сознании, и он надсадно кричал. Ночью он умер. 

— Она выживет? — спросил я. — Вероятно. 

— Зачем? 

— За последние годы у меня было пять подобных случаев, — сказал Жаффе. — Только одна пациентка вторично пыталась отравиться. Из остальных две снова вышли замуж. 

В комнате рядом лежал мужчина с параличом двенадцатилетней давности. У него была восковая кожа, жиденькая черная бородка и очень большие, спокойные глаза. 

— Как себя чувствуете? — спросил Жаффе.