— Смеяться? — удивилась она. 

— Ну да, потому что я всё время говорю: я хочу. Ведь в конце концов и ты должна хотеть. 

Она подняла глаза: 

— Тебе известно, что ты изменился, Робби? 

— Нет. 

— Правда, изменился. Это видно из твоих же слов. Ты хочешь. Ты уже не спрашиваешь. Ты просто хочешь. 

— Ну, это еще не такая большая перемена. Как бы сильно я ни желал чего-то, ты всегда можешь сказать "нет". 

Она вдруг наклонилась ко мне. 

— Почему же я должна сказать «нет», Робби? — приговорила она очень теплым и нежным голосом. — Ведь и я хочу того же… 

Растерявшись, я обнял ее за плечи. Ее волосы коснулись моего лица. 

— Это правда, Пат? — Ну конечно, дорогой. 

— Проклятие, — сказал я, — а я представлял себе всё эю гораздо сложнее. 

Она покачала головой. 

— Ведь всё зависит только от тебя, Робби… 

— Я и сам почти так думаю, — удивленно сказал я. Она обняла мою голову: 

— Иногда бывает очень приятно, когда можно ни о чем не думать. Не делать всё самой. Когда можно опереться. Ах, дорогой мой, всё, собственно, довольно легко, — не надотолько самим усложнять себе жизнь! 

На мгновение я стиснул зубы. Услышать от нее такое! Потом я сказал: 

— Правильно, Пат. Правильно! 

И совсем это не было правильно. 

Мы постояли еще немного у окна. 

— Все твои вещи перевезем сюда, — сказал я. — Чтобы у тебя здесь было всё. Даже заведем чайный столик на колесах. Фрида научится обращаться с ним. 

— Есть у нас такой столик, милый. Он мой. 

— Тем лучше. Тогда я завтра начну тренировать Фриду. 

Она прислонила голову к моему плечу. Я почувствовал, что она устала. 

— Проводить тебя домой? — спросил я. 

— Погоди. Полежу еще минутку. 

Она лежала спокойно на кровати, не разговаривая, будто спала. Но ее глаза были открыты, и иногда я улавливал в них отблеск огней рекламы, бесшумно скользивших по стенам и потолку, как северное сияние. На улице всё замерло. За стеной время от времени слышался шорох, — Хассе бродил по комнате среди остатков своих надежд, своего брака и, вероятно, всей своей жизни. 

— Ты бы осталась здесь, — сказал я. Она привстала: 

— Сегодня нет, милый… 

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась… 

— Завтра… 

Она встала и тихо прошлась по темной комнате. Я вспомнил день, когда она впервые осталась у меня, когда в сером свете занимающегося дня она точно так же прошлась по комнате, чтобы одеться. Не знаю почему, но в этом было что-то поразительно естественное и трогательное, — какой-то отзвук далекого прошлого, погребенного под обломками времени, молчаливое подчинение закону, которого уже никто не помнит. Она вернулась из темноты и прикоснулась ладонями к моему лицу: 

— Хорошо мне было у тебя, милый. Очень хорошо. Я так рада, что ты есть. 

Я ничего не ответил. Я не мог ничего ответить. 

x x x 

Я проводил ее домой и снова пошел в бар. Там я застал Кестера. 

— Садись, — сказал он. — Как поживаешь? 

— Не особенно, Отто. 

— Выпьешь чего-нибудь? 

— Если мне начать пить, придется выпить много. Этого я не хочу. Обойдется. Но я мог бы заняться чемнибудь другим. Готтфрид сейчас работает на такси? 

— Нет. 

— Ладно. Тогда я поезжу несколько часов. 

— Я пойду с тобой в гараж, — сказал Кестер. 

Простившись с Отто, я сел в машину и направился к стоянке. Впереди меня уже были две машины. Потом подъехали Густав и актер Томми. Оба передних такси ушли, вскоре нашелся пассажир и для меня. Молодая девушка просила отвезти ее в «Винету», модную танцульку с телефонами на столиках, с пневматической почтой и тому подобными атрибутами, рассчитанными на провинциалов. «Винета» находилась в стороне от других ночных кафе, в темном переулке. 

Мы остановились. Девушка порылась в сумочке и протянула мне бумажку в пятьдесят марок. Я пожал плечами: 

— К сожалению, не могу разменять. 

Подошел швейцар. 

— Сколько я вам должна? — спросила девушка. 

— Одну марку семьдесят пфеннигов. 

Она обратилась к швейцару: 

— Вы не можете заплатить за меня? Я рассчитаюсь с вами у кассы. 

Швейцар распахнул дверцу машины и проводил девушку к кассе. Потом он вернулся: 

— Вот… Я пересчитал деньги: 

— Здесь марка пятьдесят… 

— Не болтай попусту… зелен еще… Двадцать пфеннигов полагается швейцару за то, что вернулся. Такая такса! Сматывайся! 

Были рестораны, где швейцару давали чаевые, но юлько если он приводил пассажира, а не когда ты сам привозил ему гостя. 

— Я еще недостаточно зелен для этого, — сказал я, — мне причитается марка семьдесят. 

— А в морду не хочешь?.. Ну-ка, парень, сматывайся отсюда. Здешние порядки я знаю лучше тебя. 

Мне было наплевать на двадцать пфеннигов. Но я не хотел, чтобы он обдурил меня. 

— Брось трепаться и отдавай остаток, — сказал я. Швейцар нанес удар мгновенно, — уклониться, сидя за рулем, было невозможно, я даже не успел прикрыться рукой и стукнулся головой о рулевое колесо. Потом в оцепенении выпрямился. Голова гудела, как барабан, из носа текла кровь. Швейцар стоял передо мной: 

— Хочешь еще раз, жалкий труп утопленника? Я сразу оценил свои шансы. Ничего нельзя было сделать. Этот тип был сильнее меня. Чтобы ответить ему, я должен был действовать неожиданно. Бить из машины я не мог — удар не имел бы силы. А пока я выбрался бы на тротуар, он трижды успел бы повалить меня. Я посмотрел на него. Он дышал мне в лицо пивным перегаром: 

— Еще удар, и твоя жена — вдова. 

Я смотрел на него, не шевелясь, уставившись в это широкое, здоровое лицо. Я пожирал его глазами, видел, куда надо бить, бешенство сковало меня, словно лед. Я сидел неподвижно, видел его лицо слишком близко, слишком отчетливо, как сквозь увеличительное стекло, каждый волосок щетины, красную, обветренную, пористую кожу… 

Сверкнула каска полицейского. 

— Что здесь случилось? 

Швейцар услужливо вытянулся: 

— Ничего, господин полицейский. 

Он посмотрел на меня. 

— Ничего, — сказал я. 

Он переводил взгляд с швейцара на меня: 

— Но ведь вы в крови.