Пат стояла рядом со мной у окна и смотрела в сторону домика. На повороте мы приблизились к нему. Мы отчетливо увидели окна нашей комнаты. Они были открыты, и с подоконников свисало постельное белье, ярко освещенное солнцем. 

— Вот и фройляйн Мюллер, — сказала Пат. 

— Правда! 

Она стояла у входа и махала рукой. Пат достала носовой платок, и он затрепетал на ветру. 

— Она не видит, — сказал я, — платочек слишком мал и тонок. Вот, возьми мой. 

Она взяла мой платок и замахала им. Фройляйн Мюллер энергично ответила. 

Постепенно поезд втянулся в открытое поле. Домик скрылся, и дюны остались позади. Некоторое время за черной полосой леса мелькало сверкающее море. Оно мигало, как усталый, бодрствующий глаз. Потом пошли нежные золотисто-зеленые поля, мягкое колыхание кодосьев, тянувшихся до горизонта. 

Пат отдала мне платок и села в угол купе. Я поднял окно. "Кончилось! — подумал я. — Слава богу, кончилось! Всё это было только сном! Проклятым злым сном!" 

x x x 

К шести мы прибыли в город. Я взял такси и погрузил в него чемоданы. Мы поехали к Пат. 

— Ты поднимешься со мной? — спросила она. 

— Конечно. 

Я проводил ее в квартиру, потом спустился вниз, чтобы вместе с шофёром принести чемоданы. Когда я вернулся, Пат всё еще стояла в передней. Она разговаривала с подполковником фон Гаке и его женой. 

Мы вошли в ее комнату. Был светлый ранний вечер. Па столе стояла ваза с красными розами. Пат подошла к окну и выглянула на улицу. Потом она обернулась ко мне: 

— Сколько мы были в отъезде, Робби? 

— Ровно восемнадцать дней. 

— Восемнадцать дней? А мне кажется, гораздо дольше. 

— И мне. Но так бывает всегда, когда выберешься куда-нибудь из города. Она покачала головой: 

— Нет, я не об этом… 

Она отворила дверь на балкон и вышла. Там стоял белый шезлонг. Притянув его к себе, она молча посмотрела на него. 

В комнату она вернулась с изменившимся лицом и потемневшими глазами. 

— Посмотри, какие розы, — сказал я. — Их прислал Кестер. Вот его визитная карточка. 

Пат взяла карточку и положила на стол. Она смотрела на розы, и я понял, что она их почти не замечает и всё еще думает о шезлонге. Ей казалось, что она уже избавилась отнего, а теперь он, возможно, должен был снова стать частью ее жизни. 

Я не стал ей мешать и больше ничего не сказал. Не стоило отвлекать ее. Она сама должна была справиться со своим настроением, и мне казалось, что ей это легче именно теперь, когда я рядом. Слова были бесполезны. В лучшем случае она бы успокоилась ненадолго, но потом все эти мысли прорвались бы снова и, быть может, гораздо мучительнее. 

Она постояла около стола, опираясь на него и опустив голову. Потом посмотрела на меня. Я молчал. Она медленно обошла вокруг стола и положила мне руки па плечи. 

— Дружище мой, — сказал я. 

Она прислонилась ко мне. Я обнял ее; 

— А теперь возьмемся за дело. 

Она кивнула и откинула волосы назад: 

— Просто что-то нашло на меня… на минутку… 

— Конечно. 

Постучали в дверь. Горничная вкатила чайный столик. 

— Вот это хорошо, — сказала Пат. 

— Хочешь чаю? — спросил я. 

— Нет, кофе, хорошего, крепкого кофе. Я побыл с ней еще полчаса. Потом ее охватила усталость. Ото было видно по глазам. 

— Тебе надо немного поспать, — предложил я. — А ты? 

— Я пойду домой и тоже вздремну. Через два часа зайду за тобой, пойдем ужинать. 

— Ты устал? — спросила она с сомнением. — Немного. В поезде было жарко. Мне еще надо будет заглянуть в мастерскую. 

Больше она ни о чем не спрашивала. Она изнемогала от усталости. Я уложил ее в постель и укрыл. Она мгновенно уснула. Я поставил около нее розы и визитную карточку Кестера, чтобы ей было о чем думать, когда проснется. Потом я ушел. 

x x x 

По пути я остановился у телефона-автомата. Я решил сразу же переговорить с Жаффе. Звонить из дому было трудно: в пансионе любили подслушивать. 

Я снял трубку и назвал номер клиники. К аппарату подошел Жаффе. 

— Говорит Локамп, — сказал я, откашливаясь. — Мы сегодня вернулись. Вот уже час, как мы в городе. 

— Вы приехали на машине? — спросил Жаффе. 

— Нет, поездом. 

— Так… Ну, как дела? 

— Хороши, — сказал я. 

Он помолчал немного. 

— Завтра я зайду к фройляйн Хольман. В одиннадцать часов утра. Вы сможете ей передать? 

— Нет, — сказал я. — Я не хотел бы, чтобы она знала о моем разговоре с вами. Она, вероятно, сама позвонит завтра. Может быть, вы ей тогда и скажете. 

— Хорошо. Сделаем так. Я скажу ей. 

Я механически отодвинул в сторону толстую захватанную телефонную книгу. Она лежала на небольшой деревянной полочке. Стенка над ней была испещрена телефонными номерами, записанными карандашом. 

— Можно мне зайти к вам завтра днем? — спросил я. Жаффе не ответил. 

— Я хотел бы узнать, как она. 

— Завтра я вам еще ничего не смогу ответить, — сказал Жаффе. — Надо понаблюдать за ней по крайней мере в течение недели. Я сам извещу вас. 

— Спасибо. — Я никак не мог оторвать глаз от полочки. Кто-то нарисовал на ней толстую девочку в большой соломенной шляпе. Тут же было написано: "Элла дура!» 

— Нужны ли ей теперь какие-нибудь специальные процедуры? — спросил я. 

— Это я увижу завтра. Но мне кажется, что дома ей обеспечен неплохой уход. 

— Не знаю. Я слышал, что ее соседи собираются на той неделе уехать. Тогда она останется вдвоем с горничной. 

— Вот как? Ладно, завтра поговорю с ней и об этом. Я снова закрыл рисунок на полочке телефонной книгой: 

— Вы думаете, что она… что может повториться такой припадок? 

Жаффе чуть помедлил с ответом. 

— Конечно, это возможно, — сказал он, — но маловероятно. Скажу вам точнее, когда подробно осмотрю ее. Я вам позвоню. 

— Да, спасибо. 

Я повесил трубку. Выйдя из будки, я постоял еще немного на улице. Было пыльно и душно. Потом я пошел домой. 

x x x 

В дверях я столкнулся с фрау Залевски. Она вылетела из комнаты фрау Бендер, как пушечное ядро. Увидев меня, она остановилась: