Я принес из машины пакет. В небольшом ящике лежали две бутылки рома, бутылка коньяка и бутылка портвейна. Я поднес ром к лампе и посмотрел на этикетку: 

— Ром "Сэйнт Джемс", подумать только! На наших ребят можно положиться. 

Откупорив бутылку, я налил Пат добрую толику рома в чай. При этом я заметил, что ее рука слегка дрожит. 

— Тебя сильно знобит? — спросил я. 

— Чуть-чуть. Теперь уже лучше. Ром хорош… Но я скоро лягу. — Ложись сейчас же, Пат, — сказал я. — Пододвинем стол к постели и будем есть. 

Она кивнула. Я принес ей еще одно одеяло с моей кровати и пододвинул столик: 

— Может быть, дать тебе настоящего грогу, Пат? Это еще лучше. Могу быстро приготовить его. 

Пат отказалась: 

— Нет, мне уже опять хорошо. 

Я взглянул на нее. Она действительно выглядела лучше. Глаза снова заблестели, губы стали пунцовыми, матовая кожа дышала свежестью. 

— Быстро ты пришла в себя, просто замечательно, — сказал я. — Всё это, конечно, ром. 

Она улыбнулась: 

— И постель тоже, Робби. Я отдыхаю лучше всего в постели. Она мое прибежище. 

— Странно. А я бы сошел с ума, если бы мне пришлось лечь так рано. Я хочу сказать, лечь одному. 

Она рассмеялась: 

— Для женщины это другое дело. 

— Не говори так. Ты не женщина. 

— А кто же? 

— Не знаю. Только не женщина. Если бы ты была настоящей нормальной женщиной, я не мог бы тебя любить. Она посмотрела на меня: 

— А ты вообще можешь любить? 

— Ну, знаешь ли! — сказал я. — Слишком много спрашиваешь за ужином. Больше вопросов нет? 

— Может быть, и есть. Но ты ответь мне на этот. Я налил себе рому: 

— За твое здоровье, Пат. Возможно, что ты и права. Может быть, никто из нас не умеет любить. То есть так, как любили прежде. Но от этого нам не хуже. У нас с тобой всё по-другому, как-то проще. 

Раздался стук в дверь. Вошла фройляйн Мюллер. В руке она держала крохотную стеклянную кружечку, на дне которой болталась какая-то жидкость. 

— Вот я принесла вам ром. 

— Благодарю вас, — сказал я, растроганно глядя на стеклянный наперсток. — Это очень мило с вашей стороны, но мы уже вышли из положения. 

— О господи! — Она в ужасе осмотрела четыре бутылки на столе. — Вы так много пьете? — Только в лечебных целях, — мягко ответил я, избегая смотреть на Пат. — Прописано врачом. — У меня слишком сухая печень, фройляйн Мюллер. Но не окажете ли вы нам честь?.. 

Я открыл портвейн: 

— За ваше благополучие! Пусть ваш дом поскорее заполнится гостями. 

— Очень благодарна! — Она вздохнула, поклонилась и отпила, как птичка. — За ваш отдых! — Потом она лукаво улыбнулась мне. — До чего же крепкий. И вкусный. 

Я так изумился этой перемене, что чуть не выронил стакан. Щечки фройляйн порозовели, глаза заблестели, и она принялась болтать о различных, совершенно неинтересныхдля нас вещах. Пат слушала ее с ангельским терпением. Наконец хозяйка обратилась ко мне: 

— Значит, господину Кестеру живется неплохо? 

Я кивнул. 

— В то время он был так молчалив, — сказала она. — Бывало, за весь день словечка не вымолвит. Он и теперь такой? 

— Нет, теперь он уже иногда разговаривает. 

— Он прожил здесь почти год. Всегда один… 

— Да, — сказал я. — В этом случае люди всегда говорят меньше. 

Она серьезно кивнула головой и посмотрела на Пат. 

— Вы, конечно, очень устали. 

— Немного, — сказала Пат. 

— Очень, — добавил я. 

— Тогда я пойду, — испуганно сказала она. — Спокойной ночи! Спите хорошо! 

Помешкав еще немного, она вышла. 

— Мне кажется, она бы еще с удовольствием осталась здесь, — сказал я. — Странно… ни с того ни с сего… 

— Несчастное существо, — ответила Пат. — Сидит себе, наверное, вечером в своей комнате и печалится. 

— Да, конечно… Но мне думается, что я, в общем, вел себя с ней довольно мило. 

— Да, Робби, — она погладила мою руку. — Открой немного дверь. 

Я подошел к двери и отворил ее. Небо прояснилось, полоса лунного света, падавшая на шоссе, протянулась в нашу комнату. Казалось, сад только того и ждал, чтобы распахнулась дверь, — с такой силой ворвался в комнату и мгновенно разлился по ней ночной аромат цветов, сладкий запах левкоя, резеды и роз. 

— Ты только посмотри, — сказал я. 

Луна светила всё ярче, и мы видели садовую дорожку во всю ее длину. Цветы с наклоненными стеблями стояли по ее краям, листья отливали темным серебром, а бутоны, так пестро расцвеченные днем, теперь мерцали пастельными тонами, призрачно и нежно. Лунный свет и ночь отняли у красок всю их силу, но зато аромат был острее и слаще, чем днем. 

Я посмотрел на Пат. Ее маленькая темноволосая головка лежала на белоснежной подушке. Пат казалась совсем обессиленной, но в ней была тайна хрупкости, таинство цветов, распускающихся в полумраке, в парящем свете луны. 

Она слегка привстала: 

— Робби, я действительно очень утомлена. Это плохо? Я подошел к ее постели: 

— Ничего страшного. Ты будешь отлично спать. 

— А ты? Ты, вероятно, не ляжешь так рано? 

— Пойду еще прогуляюсь по пляжу. 

Она кивнула и откинулась на подушку. Я посидел еще немного с ней. 

— Оставь дверь открытой на ночь, — сказала она, засыпая. — Тогда кажется, что спишь в саду… 

Она стала дышать глубже. Я встал, тихо вышел в сад, остановился у деревянного забора и закурил сигарету. Отсюда я мог видеть комнату. На стуле висел ее купальный халат, сверху было наброшено платье и белье; на полу у стула стояли туфли. Одна из них опрокинулась. Я смотрел на эти вещи, и меня охватило странное ощущение чего-то родного, и я думал, что вот теперь она есть и будет у меня и что стоит мне сделать несколько шагов, как я увижу ее и буду рядом с ней сегодня, завтра, а может быть, долго-долго… 

Может быть, думал я, может быть, — вечно эти два слова, без которых уже никак нельзя было обойтись! Уверенности — вот чего мне недоставало. Именно уверенности, — еенедоставало всем. 

Я спустился к пляжу, к морю и ветру, к глухому рокоту, нараставшему, как отдаленная артиллерийская канонада.