— Скажи, Робби, — спросила Пат немного погодя, — что это за цветы, там, у ручья? 

— Анемоны, — ответил я, не посмотрев. 

— Ну, что ты говоришь, дорогой! Совсем это не анемоны. Анемоны гораздо меньше; кроме того, они цветут только весной. 

— Правильно, — сказал я. — Это кардамины. 

Она покачала головой. 

— Я знаю кардамины. У них совсем другой вид. 

— Тогда это цикута. 

— Что ты, Робби! Цикута белая, а не красная. 

— Тогда не знаю. До сих пор я обходился этими тремя названиями, когда меня спрашивали. Одному из них всегда верили. 

Она рассмеялась. 

— Жаль. Если бы я это знала, я удовлетворилась бы анемонами. 

— Цикута! — сказал я. — С цикутой я добился большинства побед. 

Она привстала: 

— Вот это весело! И часто тебя расспрашивали? 

— Не слишком часто. И при совершенно других обстоятельствах. 

Она уперлась ладонями в землю: 

— А ведь, собственно говоря, очень стыдно ходить по земле и почти ничего не знать о ней. Даже нескольких названий цветов и тех не знаешь. 

— Не расстраивайся, — сказал я, — гораздо более позорно, что мы вообще не знаем, зачем околачиваемся па земле. И тут несколько лишних названий ничего не изменят. 

— Это только слова! Мне кажется, ты просто ленив. 

Я повернулся: 

— Конечно. Но насчет лени еще далеко не всё ясно. Она — начало всякого счастья и конец всяческой философии. Полежим еще немного рядом Человек слишком мало лежит. Он вечно стоит или сидит Это вредно для нормального биологического самочувствия. Только когда лежишь, полностью примиряешься с самим собой. 

Послышался звук мотора, и вскоре мимо нас промчалась машина. 

— Маленький мерседес, — заметил я, не оборачиваясь. — Четырехцилиндровый. 

— Вот еще один, — сказала Пат. 

— Да, слышу. Рено. У него радиатор как свиное рыло? 

— Да. 

— Значит, рено. А теперь слушай: вот идет настоящая машина! Лянчия! Она наверняка догонит и мерседес и рено, как волк пару ягнят. Ты только послушай, как работает мотор! Как орган! 

Машина пронеслась мимо. 

— Тут ты, видно, знаешь больше трех названий! — сказала Пат. 

— Конечно. Здесь уж я не ошибусь. 

Она рассмеялась: 

— Так это как же — грустно или нет? 

— Совсем не грустно. Вполне естественно. Хорошая машина иной раз приятней, чем двадцать цветущих лугов. 

— Черствое дитя двадцатого века! Ты, вероятно, совсем не сентиментален… 

— Отчего же? Как видишь, насчет машин я сентиментален. 

Она посмотрела на меня. 

— И я тоже, — сказала она. 

x x x 

В ельнике закуковала кукушка. Пат начала считать. 

— Зачем ты это делаешь? — спросил я. 

— А разве ты не знаешь? Сколько раз она прокукует — столько лет еще проживешь. 

— Ах да, помню. Но тут есть еще одна примета. Когда слышишь кукушку, надо встряхнуть свои деньги. Тогда их станет больше. 

Я достал из кармана мелочь и подкинул ее на ладони. 

— Вот это ты! — сказала Пат и засмеялась. — Я хочу жить, а ты хочешь денег. 

— Чтобы жить! — возразил я. — Настоящий идеалист стремится к деньгам. Деньги — это свобода. А свобода — жизнь. 

— Четырнадцать, — считала Пат. — Было время, когда ты говорил об этом иначе. 

— В мрачный период. Нельзя говорить о деньгах с презренном. Многие женщины даже влюбляются из-за денег. А любовь делает многих мужчин корыстолюбивыми. Таким образом, деньги стимулируют идеалы, — любовь же, напротив, материализм. 

— Сегодня тебе везет, — сказала Пат. — Тридцать пять. — Мужчина, — продолжал я, — становится корыстолюбивым только из-за капризов женщин. Не будь женщин, не было бы и денег, и мужчины были бы племенем героев. В окопах мы жили без женщин, и не было так уж важно, у кого и где имелась какая-то собственность. Важно было одно: какой ты солдат. Я не ратую за прелести окопной жизни, — просто хочу осветить проблему любви с правильных позиций. Она пробуждает в мужчине самые худшие инстинкты — страсть к обладанию, к общественному положению, к заработкам, к покою. Недаром диктаторы любят, чтобы их соратники были женаты, — так они менее опасны. И недаром католические священники не имеют жен, — иначе они не были бы такими отважными миссионерами. 

— Сегодня тебе просто очень везет, — сказала Пат. — Пятьдесят два! 

Я опустил мелочь в карман и закурил сигарету. 

— Скоро ли ты кончишь считать? — спросил я. — Ведь уже перевалило за семьдесят. 

— Сто, Робби! Сто — хорошее число. Вот сколько лег я хотела бы прожить. 

— Свидетельствую тебе свое уважение, ты храбрая женщина! Но как же можно столько жить? Она скользнула по мне быстрым взглядом: 

— А это видно будет. Ведь я отношусь к жизни иначе, чем ты. 

— Это так. Впрочем, говорят, что труднее всего прожить первые семьдесят лет. А там дело пойдет проще. 

— Сто! — провозгласила Пат, и мы тронулись в путь. 

x x x 

Море надвигалось на нас, как огромный серебряный парус. Еще издали мы услышали его соленое дыхание. Горизонт ширился и светлел, и вот оно простерлось перед нами, беспокойное, могучее и бескрайнее. 

Шоссе, сворачивая, подходило к самой воде. Потом появился лесок, а за ним деревня. Мы справились, как проехать к дому, где собирались поселиться. Оставался еще порядочный кусок пути. Адрес нам дал Кестер. После войны он прожил здесь целый год. 

Маленькая вилла стояла на отлете. Я лихо подкатил свой ситроэн к калитке и дал сигнал. В окне на мгновение показалось широкое бледное лицо и тут же исчезло, — Надеюсь, это не фройляйн Мюллер, — сказал я. 

— Не всё ли равно, как она выглядит, — ответила Пат. Открылась дверь. К счастью, это была не фройляйн Мюллер, а служанка. Через минуту к нам вышла фройляйн Мюллер, владелица виллы, — миловидная седая дама, похожая на старую деву. На ней было закрытое черное платье с брошью в виде золотого крестика. 

— Пат, на всякий случай подними свои чулки, — шепнул я, поглядев на крестик, и вышел из машины. 

— Кажется, господин Кестер уже предупредил вас о нашем приезде, — сказал я. 

— Да, я получила телеграмму. — Она внимательно разглядывала меня. — Как поживает господин Кестер?