Русские привыкли к неожиданностям. Он дал мне два стакана чаю, сахар неполную тарелку маленьких пирожков. 

— С большим удовольствием выручу вас, — сказал он. — Можно мне также предложить вам… я сам нерерко бывал в подобном положении… несколько кофейных зерен… пожевать… 

— Благодарю вас, — сказал я, — право, я вам очень благодарен. Охотно возьму их… 

— Если вам еще что-нибудь понадобится… — сказал он, и в эту минуту я почувствовал в нем подлинное благородство, — я не сразу лягу… мне будет очень приятно… 

В коридоре я разгрыз кофейные зёрна. Они устранили винный перегар. Пат сидела у лампы и пудрилась. Я остановился на минуту в дверях. Я был очень растроган тем, как она сидела, как внимательно гляделась в маленькое зеркальце и водила пушком по вискам. 

— Выпей немного чаю, — сказал я, — он совсем горячий. 

Она взяла стакан. Я смотрел, как она пила. 

— Черт его знает, Пат, что это сегодня стряслось со мной. 

— Я знаю что, — ответила она. 

— Да? А я не знаю. 

— Да и не к чему, Робби. Ты и без того знаешь слишком много, чтобы быть по-настоящему счастливым. 

— Может быть, — сказал я. — Но нельзя же так — с тех пор как мы знакомы, я становлюсь все более ребячливым. 

— Нет, можно! Это лучше, чем если бы ты делался всё более разумным. 

— Тоже довод, — сказал я. — У тебя замечательная манера помогать мне выпутываться из затруднительных положений. Впрочем, у тебя могут быть свои соображения на этот счет. 

Она поставила стакан на стол. Я стоял, прислонившись к кровати. У меня было такое чувство, будто я приехал домой после долгого, трудного путешествия. 

x x x 

Защебетали птицы. Хлопнула входная дверь. Это была фрау Бендер, служившая сестрой в детском приюте. Через полчаса на кухне появится Фрида, и мы не сможем выйти из квартиры незамеченными. Пат еще спала. Она дышала ровно и глубоко. Мне было просто стыдно будить ее. Но иначе было нельзя. — Пат… 

Она пробормотала что-то, не просыпаясь. 

— Пат… — Я проклинал все меблированные комнаты мира. — Пат, пора вставать. Я помогу тебе одеться. 

Она открыла глаза и по-детски улыбнулась, еще совсем теплая от сна. Меня всегда удивляла ее радость при пробуждении, и я очень любил это в ней. Я никогда не бывал весел, когда просыпался. 

— Пат… фрау Залевски уже чистит свою вставную челюсть. 

— Я сегодня остаюсь у тебя. 

— Здесь? 

— Да. 

Я распрямился: 

— Блестящая идея… но твои вещи… вечернее платье, туфли… 

— Я и останусь до вечера. 

— А как же дома? 

— Позвоним и скажем, что я где-то заночевала. 

— Ладно. Ты хочешь есть? 

— Нет еще. 

— На всякий случай я быстренько стащу пару свежих булочек. Разносчик повесил уже корзинку на входной двери. Еще не поздно. 

Когда я вернулся, Пат стояла у окна. На ней были только серебряные туфельки. Мягкий утренний свет падал, точно флер, на ее плечи. 

— Вчерашнее забыто. Пат, хорошо? — сказал я. 

Не оборачиваясь, она кивнула головой. 

— Мы просто не будем больше встречаться с другими людьми. Тогда не будет ни ссор, ни припадков ревности. Настоящая любовь не терпит посторонних. Бройер пускай идетк чертям со всем своим обществом. 

— Да, — сказала она, — и эта Маркович тоже. 

— Маркович? Кто это? 

— Та, с которой ты сидел за стойкой в "Каскаде". 

— Ага, — сказал я, внезапно обрадовавшись, — ага, пусть и она. 

Я выложил содержимое своих карманов: 

— Посмотри-ка. Хоть какая-то польза от этой история. Я выиграл кучу денег в покер. Сегодня вечером мы на них покутим еще разок, хорошо? Только как следует, без чужих людей. Они забыты, правда? Она кивнула. 

Солнце всходило над крышей дома профессиональных союзов. Засверкали стёкла в окнах. Волосы Пат наполнились светом, плечи стали как золотые. 

— Что ты мне сказала вчера об этом Бройере? То есть о его профессии? 

— Он архитектор. 

— Архитектор, — повторил я несколько огорченно. Мне было бы приятнее услышать, что он вообще ничто. 

— Ну и пусть себе архитектор, ничего тут нет особенного, верно. Пат? 

— Да, дорогой. 

— Ничего особенного, правда? 

— Совсем ничего, — убежденно сказала Пат, повернулась ко мне и рассмеялась. 

— Совсем ничего, абсолютно нечего. Мусор это — вот что! 

— И эта комнатка не так уж жалка, правда, Пат? Конечно, у других людей есть комнаты получше!.. 

— Она чудесна, твоя комната, — перебила меня Пат, — совершенно великолепная комната, дорогой мой, я действительно не знаю более прекрасной! 

— А я, Пат… у меня, конечно, есть недостатки, и я всего лишь шофёр такси, но… 

— Ты мой самый любимый, ты воруешь булочки и хлещешь ром. Ты прелесть! 

Она бросилась мне на шею: 

— Ах, глупый ты мой, как хорошо жить! 

— Только вместе с тобой, Пат. Правда… только с тобой! 

Утро поднималось, сияющее и чудесное. Внизу, над могильными плитами, вился тонкий туман. Кроны деревьев были уже залиты лучами солнца. Из труб домов, завихряясь, вырывался дым. Газетчики выкрикивали названия первых газет. Мы легли и погрузились в утренний сон, сон наяву, сон на грани видений, мы обнялись, наше дыхание смешалось, и мы парили где-то далеко… Потом в девять часов я позвонил, сперва в качестве тайного советника Буркхарда лично подполковнику Эгберту фон Гаке, а затем Ленцу, которого попросил выехать вместо меня в утренний рейс. 

Он сразу же перебил меня: 

— Вот видишь, дитятко, твой Готтфрид недаром считается знатоком прихотей человеческого сердца, Я рассчитывал на твою просьбу. Желаю счастья, мой золотой мальчик. 

— Заткнись, — радостно сказал я и объявил на кухне, что заболел и буду до обеда лежать в постели. Трижды мне пришлось отбивать заботливые атаки фрау Залевски, предлагавшей мне ромашковый настой, аспирин и компрессы. Затем мне удалось провести Пат контрабандой в ванную комнату. Больше нас никто не беспокоил, 

XIV 

Неделю спустя в нашу мастерскую неожиданно приехал на своем форде булочник. 

— Ну-ка, выйди к нему, Робби, — сказал Ленд, злобно посмотрев в окно. — Этот марципановый Казанова наверняка хочет предъявить рекламацию.