— Где ты столько пропадала, Лиза? 

Она пожала плечами: 

— Не всё ли равно? Просто захотелось опять увидеть тебя… Ладно, могу уйти… 

— А как ты живешь? 

— Оставь ты это… — сказала она. — Не утруждай себя… 

Ее губы дрожали. По ее виду я решил, что она голодает. 

— Я пройду с тобой немного, — сказал я. 

Ее равнодушное лицо проститутки оживилось и стало детским. По пути я купил в одной из шофёрских закусочных, открытых всю ночь, какую-то еду, чтобы покормить ее. Лизасперва не соглашалась, и лишь когда я ей сказал, что тоже хочу есть, уступила. Она следила, как бы меня не обманули, подсунув плохие куски. Она не хотела, чтобы я брал полфунта ветчины и заметила, что четвертушки довольно, если взять еще немного франкфуртских сосисок. Но я купил полфунта ветчины и две банки сосисок. 

Она жила под самой крышей, в каморке, обставленной кое-как. На столе стояла керосиновая лампа, а около кровати — бутылка с вставленной в нее свечой. К стенам были приколоты кнопками картинки из журналов. На комоде лежало несколько детективных романов и конверт с порнографическими открытками. Некоторые гости, особенно женатые, любили разглядывать их. Лиза убрала открытки в ящик и достала старенькую, но чистую скатерть. 

Я принялся развертывать покупки. Лиза переодевалась. Сперва она сняла платье, а не ботинки, хотя у нее всегда сильно болели ноги, я это знал. Ведь ей приходилось так много бегать. Она стояла посреди комнатки в своих высоких до колен, лакированных ботинках и в черном белье. 

— Как тебе нравятся мои ноги? — спросила она. 

— Классные, как всегда… 

Мой ответ обрадовал ее, и она с облегчением присела на кровать, чтобы расшнуровать ботинки. 

— Сто двадцать марок стоят, — сказала она, протягивая мне их. — Пока заработаешь столько, износятся в пух и прах. 

Она вынула из шкафа кимоно и пару парчовых туфелек, оставшихся от лучших дней; при этом она виновато улыбнулась. Ей хотелось нравиться мне. Вдруг я почувствовал комв горле, мне стало грустно в этой крохотной каморке, словно умер кто-то близкий. 

Мы ели, и я осторожно разговаривал с ней. Но она заметила какую-то перемену во мне. В ее глазах появился испуг. Между нами никогда не было больше того, что приносил случай. Но, может быть, как раз это и привязывает и обязывает людей сильней, чем многое другое. Я встал. 

— Ты уходишь? — спросила она, как будто уже давно опасалась этого. 

— У меня еще одна встреча… 

Она удивленно посмотрела на меня: 

— Так поздно? 

— Важное дело, Лиза. Надо попытаться разыскать одного человека. В это время он обычно сидит в «Астории». Нет женщин, которые понимают эти вещи так хорошо, как девушки вроде Лизы. И обмануть их труднее, чем любую женщину. Ее лицо стало каким-то пустым. 

— У тебя другая… 

— Видишь, Лиза… мы с тобой так мало виделись… скоро уже год… ты сама понимаешь, что… 

— Нет, нет, я не об этом. У тебя женщина, которую ты любишь! Ты изменился. Я это чувствую. 

— Ах, Лиза… 

— Нет, нет. Скажи! 

— Сам не знаю. Может быть… 

Она постояла с минуту. Потом кивнула головой. 

— Да… да, конечно… Я глупа… ведь между нами ничего и нет… — Она провела рукой по лбу. — Не знаю даже, с какой стати я… 

Я смотрел на ее худенькую надломленную фигурку. Парчовые туфельки… кимоно… долгие пустые вечера, воспоминания… 

— До свидания, Лиза… 

— Ты идешь… Не посидишь еще немного? Ты идешь… уже? 

Я понимал, о чем она говорит. Но этого я не мог. Было странно, но я не мог, никак не мог. Я чувствовал это всем своим существом. Раньше такого со мной не бывало. У меня не было преувеличенных представлений о верности. Но теперь это было просто невозможно. Я вдруг почувствовал, как далек от всего этого. 

Она стояла в дверях. 

— Ты идешь… — сказала она и тут же подбежала к комоду. — Возьми, я знаю, что ты положил мне деньги под газету… я их не хочу… вот они… вот… иди себе… 

— Я должен, Лиза. 

— Ты больше не придешь… 

— Приду, Лиза…. 

— Нет, нет, ты больше не придешь, я знаю! И не приходи больше! Иди, иди же наконец… — Она плакала. Я спустился по лестнице, не оглянувшись. 

x x x 

Я еще долго бродил по улицам. Это была странная ночь. 

Я переутомился и знал, что не усну. Прошел мимо «Интернационаля», думая о Лизе, б прошедших годах, о многом другом, давно уже позабытом. Всё отошло в далекое прошлое и как будто больше не касалось меня. Потом я прошел по улице, на которой жила Пат. Ветер усилился, все окна в ее доме были темны, утро кралось на серых лапах вдоль дверей. Наконец я пришел домой. "Боже мой, — подумал я, — кажется, я счастлив". 

XIII 

— Даму, которую вы всегда прячете от нас, — сказала фрау Залевски, — можете не прятать. Пусть приходит к нам совершенно открыто. Она мне нравится. 

— Но вы ведь ее не видели, — возразил я. 

— Не беспокойтесь, я ее видела, — многозначительно заявила фрау Залевски. — Я видела ее, и она мне нравится. Даже очень. Но эта женщина не для вас! 

— Вот как? 

— Нет. Я уже удивлялась, как это вы откопали ее в своих кабаках. Хотя, конечно, такие гуляки, как вы… 

— Мы уклоняемся от темы, — прервал я ее. 

Она подбоченилась и сказала: 

— Это женщина для человека с хорошим, прочным положением. Одним словом, для богатого человека! 

"Так, — подумал я, — вот и получил! Этого еще только не хватало". 

— Вы можете это сказать о любой женщине, — заметил я раздраженно. 

Она тряхнула седыми кудряшками: 

— Дайте срок! Будущее покажет, что я права. 

— Ах, будущее! — С досадой я швырнул на стол запонки. — Кто сегодня говорит о будущем! Зачем ломать себе голову над этим! 

Фрау Залевски озабоченно покачала своей величественной головой: 

— До чего же теперешние молодые люди все странные. Прошлое вы ненавидите, настоящее презираете, а будущее вам безразлично. Вряд ли это приведет к хорошему концу.